ИК: У издательства есть не столько сверхзадача, сколько сверхповод. Благодаря стечению обстоятельств, собралась группа совершенно разных людей, которые обнаружили в некий момент темы, дискурсы, позиции, покрытые зоной умолчания, обнаружили, что в издательской практике отсутствует целая сфера определенных текстов. Мы подумали, почему бы не начать раскрывать для читателей эти темы. Чем в результате эта затея кончится, очередным пшиком или мировой революцией, никому не дано знать. Изначально мы хотели создать жизнеспособную творческую организацию, которая бы занималась текстами и темами, интересными в первую очередь нам самим. Пока нам доставляет это удовольствие, мы видим некий экономический и творческий потенциал в издании подобного рода продукции, издательство существует. Если мы однажды поймем, что темы исчерпаны, что нельзя больше издать ничего такого, чего не издал кто-либо другой, когда нам станет скучно, мы пойдем дальше заниматься другими делами.
А вообще, я считаю, что сейчас удивительная ситуация. Мы живем в современном индустриально-капиталистическом социуме, которое в истории человечества одно из самых бесцельных. У него нет ни программы, ни задекларированной финальной цели, никакой метафизики вообще. И тем не менее это общество придает фетишистское значение понятию цели: «Зачем вы это делаете? Что вы хотите получить в конце?» Это удивительно. Обычно люди, которые не имеют никакой метафизической цели, постоянно обращаются к другим с этим вопросом. Видимо, в надежде услышать ответ.
Газета «Уральский рабочий», 2004<p>Круглый стол «Искусство. Революция. Контрреволюция»</p>ИК: Я, с вашего позволения, об Украине говорить вообще не буду. (Аплодисменты в зале.) Я Украину плохо знаю. Был там пару раз по нескольку дней в Киеве, один раз — неделю в Ровно. Вот и весь мой опыт. Я родился на Урале, жил на Урале, вырос на Урале. У нас в Крым не так много ездили, как в Москве — Крым назывался тогда «Приморский район города Москвы», а не Приморский район города Екатеринбурга или Новосибирска, скажем. Я вообще думаю, что если бы Никита в свое время не присоединил Крым к Украине, то москалям бы до Украины вообще бы никакого дела не было, несмотря на весь Донбасс. Это обида символическая — отобрали свой приусадебный участок. Я думаю, что это проблема сложных взаимоотношений москалей с Украиной. У уральцев с Украиной взаимоотношения точно такие же, как, скажем, с Польшей, Югославией, Грецией, с чем угодно. Такого специфического восприятия нет. Я буду говорить о России, о том, возможна ли здесь «оранжевая революция». Или вообще какая-то революция на настоящий момент. По-моему, ключ к ответу лежит в вопросе «А была ли революция в 1991 году?» Я всегда считал, что не было никакой революции в 1991 году, не было даже никакой смены режима, если не называть революцией. Меня очень часто спрашивали, почему я так считаю. Но я — поэт, я не обязан давать умные правильные по политологии, социологии какие-то связи, чтобы все было по-академически правильно. Я отвечал: «Потому что Пугачеву не расстреляли, революции не было». Меня спрашивают: «Ты что, с ума сошел, Пугачева — это же наше все!» Но в России «наше все» традиционно начинается на «Пу» по непонятным фонетическим причинам: Пушкин, Путин, Пугачева… В чем дело?
