В это время Гарри вызвали в Нью-Йорк на процесс Лоры Хокинс. Возможно, что понадобится и присутствие Филиппа, писал ее защитник, но есть надежда, что суд будет отложен. Они все еще не получили важных свидетельских показаний, и он надеется, что судья не заставит их явиться на процесс неподготовленными. Есть много причин для отсрочки — причин, о которых, конечно, не упоминается, но как будто и нью-йоркский судья иной раз в состоянии их понять, потому он и обещает отложить дело по просьбе адвокатов, хотя просьба эта совершенно неосновательна с точки зрения широкой публики.
Гарри поехал, но скоро вернулся. Процесс отложили. С каждой неделей, которую нам удается выиграть, сказал ученый юрист Брэм, наши шансы на успех возрастают. Народный гнев недолговечен.
Солнце заблистало, но не надолго: блеснуло и скрылось[173].
«Mofere ipa eiye na». — «Aki ije ofere li obbe»[174]
— Нашли!
Эта ошеломляющая весть раздалась среди глубокой ночи у входа в палатку, где крепким сном спал Филипп, — и сон мигом слетел с него.
— Что?! Где? Когда? Уголь? Покажите! Хорош ли? — сыпал он вопросами, наскоро одеваясь. — Гарри, проснись, друг! Прибывает транспорт с углем. Нашли, а? Ну-ка поглядим!
Десятник опустил свой фонарь на землю и подал Филиппу черный камень. Ошибки быть не могло: это был твердый блестящий антрацит, поверхность свежего излома сверкала при огне, точно полированная сталь. В глазах Филиппа он затмил своим великолепием все алмазы мира.
Гарри пришел в восторг, но Филипп от природы был человек осторожный, и он спросил:
— А вы уверены в этом, Роберте?
— То есть в чем? Что это уголь?
— Нет, что это главный пласт.
— Да, пожалуй. Похоже, что это он и есть.
— Вы с самого начала так думали?
— Нет, этого не скажу. С самого начала не думали. Много примет было, но не все — нет, не все. Вот мы и решили еще разведать малость.
— И что же?
— Слой был довольно толстый, по виду вроде бы и пласт… по виду даже наверняка пласт. Вот мы и пошли по нему. Чем дальше, тем он лучше выглядит.
— Когда вы на него наткнулись?
— Часов в десять.
— Значит, вы шли по нему часа четыре?
— Да, часа четыре с лишком.
— Ну, за четыре часа много пройти нельзя, верно?
— Это да. Больше отбивали да дробили породу.
— Что ж, похоже, что это и впрямь пласт, а все-таки примет не хватает…
— Конечно, лучше бы они были, мистер Стерлинг, но мне случалось встречать на своем веку хорошие, богатые месторождения и без этих примет.
— Что ж, и это хорошо.
— Да знаете, есть богатые, солидные шахты — Юнион, Алабама, Блэк Могаук — и всюду на первых порах все выглядело в точности как здесь.
— Ну что ж, как будто становится легче на душе. Думаю, мы его и в самом деле нашли. А про Блэк Могаук, помнится, и я слыхал.
— Смело вам могу сказать, я-то верю, что мы нашли уголь. И рабочие тоже верят, а они народ опытный.
— Ну-ка, Гарри, пойдем посмотрим, спокойней будет, — сказал Филипп.
Час спустя они возвратились довольные и счастливые.
В эту ночь им больше не спалось. Они закурили трубки, положили на стол образчик угля — и он стал средоточием всех их мыслей и разговоров.
— Разумеется, — сказал Гарри, — сюда надо будет провести железнодорожную ветку, а в гору — фуникулер.
— Ну, теперь на это нетрудно будет достать денег. Мы могли бы хоть завтра выручить кругленькую сумму. На такой уголь, да в какой-нибудь миле от железной дороги, охотники всегда найдутся. Интересно, предпочтет Боултон продать шахту или захочет сам разрабатывать?
— Наверно, разрабатывать, — сказал Гарри. — Должно быть, вся эта гора — сплошной уголь, надо было только до него добраться.
— А может быть, это и не такой уж мощный пласт, — усомнился Филипп.
— А может, очень даже мощный. Сорок футов толщиной, пари держу! Я ведь тебе говорил. Я с первого взгляда понял, что тут дело стоящее.
Потом Филипп решил написать друзьям и сообщить, что наконец-то им всем повезло. Мистеру Боултону он написал короткое деловое письмо, стараясь сохранять самый спокойный тон. Они нашли уголь превосходного качества, но не могут еще сказать с полной уверенностью, каковы размеры пласта. Разведка продолжается. Написал он и Руфи, но хотя письмо его дышало жаром, то не был жар пылающего антрацита. Филиппу не приходилось искусственно подогревать свое перо и раздувать пламень сердца, когда он принимался писать Руфи. Но надо признать, что никогда еще слова не лились так свободно, и он не отрывался от писания добрый час, дав полную волю разыгравшемуся воображению. Читая это письмо, Руфь заподозрила, что автор слегка помешался. И только дойдя до постскриптума, она поняла, откуда такая восторженность. Приписка гласила: «Мы нашли уголь».
