Шаня выслушала его внимательно и участливо, но сейчас же и забыла думать о преодоленных Едличкою на жизненном пути трудностях. Его рассказ был для Шани как убаюкивающее журчание ручья: журчит – хорошо, молчит– не потеря. А участливые слова – только привычка с детства.
Пришла вторая на одной неделе денежная повестка на крупную сумму, от Марьи Николаевны. Едличка принес ее, уже засвидетельствованную, к Шане. Спросил:
– Куда это вы, Александра Степановна, так быстро деньги деваете? Живете вы скромно.
– Все жениху, – отвечала Шаня. – Мне самой немного надо.
– Да ему-то уж вы очень много даете, – говорил расчетливый Едличка. – Балуете вы его. Вы бы ему до свадьбы поменьше давали.
– Расходы, – отвечала Шаня. – Нельзя же, надобно. Вчера мы были с ним в «Аквариуме», там оставили много. А на днях он сильно проигрался на бегах. Но ведь он мог бы и выиграть много, не правда ли?
– Надо экономию соблюдать, – говорил Едличка.
Шаня улыбалась, вспоминала, что и Евгений говорил ей о бережливости, и отвечала чеху:
– Это – пустяки. Я прожила с Евгением за несколько лет не один десяток тысяч.
Едличка с ужасом всплескивал руками, качал головою, причмокивал и говорил:
– Ай, ай, ай! Вот-то расточительность! Да над вами бы опеку надо учредить.
Шаня смеялась почти весело и говорила:
– Да и еще проживем не меньше. Надеюсь, что и больше.
Едличка покручивал свои тонкие усики и думал тоскливо: «Вот бы мне все это! Я бы тратил все это с толком».
Он был молод и красив, хотя и пошловатою красивостью завитого парикмахера, у него были сбережения, и знакомые барышни считали его хорошим женихом. Но теперь он на них и смотреть не хотел.
Шаня сидела одна в своей комнате в «Альгамбре». Был скучный полузимний вечер, как может быть скучен только вечер в гостинице, когда остаешься один и знаешь, что никто не придет, и самому идти некуда, и делать нечего.
На дворе была оттепель. За окном слышалось редкое падение по железу тяжелых капель. Слабо доносилось снизу, с мокрой, грязно-снежной мостовой, хлюпанье копыт и влажный гул колес.
Шаня только что вернулась домой и теперь сидела перед тихо тлеющим камином, грея озябшие, промокшие ноги. Глаза ее блестели. Где-то очень близко таилась, порою входя в кровь и щекоча кожу, маленькая, юркая лихорадочка, коварно-ласковая. Шаня ходила к Евгению и не застала его. Ревниво думала, – где он? что делает?
Тоска ее томила и горькие мысли. Пойти бы куда-нибудь, – да нет, скучно! Там, где играет веселая музыка, где в бокалах искрится легкое вино, как сядет она и с кем туда придет? Правда, Едличка проводил бы и слушал бы ее длинный рассказ. И не один Едличка. Стоит ей только слово сказать. Да нет, скучно!
Сама не замечая, что говорит вслух, Шаня шептала:
– Нечем жить. Нечем жить. Без него мне нечем жить.
Бледная, тихая, сидела Шанечка, смотрела на образ, перед которым она молилась когда-то, – и не было молитвы, ни на устах, ни в сердце.
Вспомнила Шаня старые слова – и улыбнулась горько. Шептала:
– Господи, я ли Тебя забыла, Ты ли меня забыл?
И не молилась. Обратить свои мысли, как прежде, к солнечно-ясному герою – не было сил.
Порыв отчаяния словно подхватил Шаню, – и она заметалась в комнате, тихонько плача и причитая что-то, как обиженное дитя.
И вдруг, – стук в дверь.
Евгений! Какая радость! До боли в груди.
Вошел, – в бороде и на усах капли внешней влаги, в глазах беспокойная, лживая ласковость. Говорит нежные слова, Шанины руки целует.
Злая мысль остро зажглась в Шанином уме: «Должно быть, ему денег надобно. Пришел просить, потому и ласков».
Шаня достала вино, фрукты, велела подать чай. Она спросила робко, словно не смея спросить:
– Почему же тебя, Женечка, не было дома? Ведь ты сам назначил этот час. Я к тебе пришла сегодня и не застала.
– Когда? – спросил Евгений, притворяясь удивленным.
– Да только с полчаса как вернулась, – отвечала Шаня. – Вот сижу, греюсь.
– Ты спутала, Шанечка, – небрежно лгал Евгений, – я про вчера говорил, а не сегодня. А вчера я тебя весь вечер ждал.
– Отчего же ты не позвонил по телефону? – спросила Шаня. – Я бы к тебе сейчас же прилетела.
– Да вот не догадался, – говорил Евгений. – Да я, признаться, подзубривал кое-что, увлекся, совсем не заметил, как время прошло.
И глаза его были лживы. А правда была в том, что ему не хотелось, чтобы Шаня часто приходила к нему. Не хотелось, чтобы его квартирная хозяйка видела в Шане близкого к нему человека.
Шаня притихла. Так часто в последнее время она становилась очень тиха. Съеживалась, как бездомная кошка, больная, бессильно наблюдающая недоступную добычу. Зорко всматривалась в Евгения.
Ему становилось жутко. Он спросил:
– Что ты так смотришь, Шаня? Разве ты мне не веришь?
– Смотрю, ненаглядный мой, как ты красив, – кротко и грустно сказала Шаня.
У Евгения больно защемило сердце. Он подумал: «Не отправить ли к черту ту слащавую дуру?»
Но скоро опять Шанина нежность и даже самый ее вид зажгли в нем злобу и упорство. Хотелось крикнуть, ударить ее. Но он вспомнил, что пришел за деньгами, и опять стал с Шанею ласков и нежен. Просидел целый вечер и унес полтораста рублей.
