Северные ночи длинны, синева их изменчива, видения их многообразны. Северный художник поневоле предпочитает бесцветному дню — многоцветную снежную ночь. Называя сем именем последнюю книгу моего нынешнего собрания стихотворений, я хотел бы, чтобы читатели вместе со мною видели в ней не одни глухие ночные часы, но и приготовление к ночи свет последних закатов, и ее медленную убыль — первые сумерки утра.
Январь 1912
<p>К поэме «Возмездие»</p><p>Возмездие. Первая редакция поэмы</p><p>(Варшавская поэма)</p>Посвящается сестре моей Ангелине Блок
1Жандармы, рельсы, фонари,Жаргон и пейсы вековые…И вот — в лучах больной зариЗадворки польские России…Здесь всё, что было, всё, что есть,Все дышит ядами химеры;Коперник сам лелеет месть,Склонясь на обод полой сферы…Месть, месть — в холодном чугунеЗвенит, как эхо, над Варшавой,То Пан-Мороз на злом конеБряцает шпорою кровавой…Вот — оттепель: блеснет живейКрай неба желтизной ленивой,И очи панн чертят смелейСвой круг — ласкательный и льстивый.Всё, что на небе, на земле,Повито злобой и печалью…Лишь рельс в Европу в черной мглеПоблескивает верной сталью.2Отец лежал в «Аллее роз»,Уже с усталостью не споря.А поезд мчал меня в морозОт берегов родного моря.Вошел я. «В пять он умер. Там», —Сказал поляк с любезной миной.Отец в гробу был сух и прям.Был нос прямой — а стал орлиный.Был жалок этот смятый одр,И в комнате чужой и теснойМертвец, собравшийся на смотр,Спокойный, желтый; бессловесный.Застывший в мертвой красоте,Казалось, он забыл обиды:Он улыбался суетеЧужой военной панихиды.Но я успел в лице признатьПечать отверженных? скитальцев(Когда кольцо с холодных пальцевМне сторож помогал снимать).3Да, я любил отца в те дниВпервой и, может быть, в последний…В толпе затеплились огниВослед за скучною обедней…И чернь старалась как могла;Над гробом говорили речи;Цветами дама убралаЕго приподнятые плечи.Потом — от головы до ногСвинцом спаяли ребра гроба(Чтоб он, воскреснув, встать не мог, —Покойный слыл за юдофоба).От паперти казенной прочьТащили гроб, давя друг друга.Бесснежная визжала вьюгаЗлой день сменяла злая ночь.4Тогда мы встретились с тобой.Я был больной, с душою ржавой…Сестра, сужденная судьбой,Весь мир казался мне Варшавой!Я помню: днем я был «поэт»,А ночью (призрак жизни вольной?)Над черной Вислой — черный бред?Как скучно, холодно и больно!Лишь ты напоминала мнеСвоей волнующей тревогойО том, что мир — жилище бога,О холоде и об огне.5
