В этот вечер мы говорили за чаем, как разговаривают между собой образованные люди, совершенно не замечая, какая масса знаний и опыта предшествующих поколений проходит в их простом разговоре. Между тем тут в избе слушали все это дети земли…
Мы разговаривали о севере и юге, бросались тысячелетиями, как днями, иногда и на самую землю смотрели как на игрушку, иногда, напротив, безделица, отрытая в кургане, надолго занимала нас. Наш археолог рассказал нам, что однажды во время раскопок где-то на юге студент с верным глазом разглядел запрятавшуюся в костях крошечную истертую монетку, единственную находку, кроме костей, что эта, с виду ничтожная, монетка перебывала у многих ученых для определения, с риском погубить совершенно монетку и, значит, утерять единственное и драгоценное свидетельство времени; она была, наконец, опущена в едкий натр, и тогда ясно обнаружился десятый век.
– Десятый, – сказал кто-то с лавки, – а у меня есть монета много старше: семьсот двадцать первый год.
– Какая же она? – удивленно спросил археолог.
– Большая, медная, в пятачок.
Смеясь, сказал археолог:
– Если бы такая нашлась монета, то за нее можно бы дать миллион.
После того мы поднялись и пошли ночевать в сенной сарай. Все скоро улеглись; я, курящий, сидел на бревне перед сараем и говорил с Павлом. Мне хотелось узнать у него, что останется у крестьян от нашего большого интересного разговора в избе.
– Вот облачко тает, – сказал Павел, – и у них так же расходится мысль и так все им было, как сказка. Но вон, посмотрите, сосед мажет дегтем телегу, вы его узнаете?
– Это – который сказал о монете.
– У него есть монета, я ее знаю: тысяча семьсот двадцать первый год. И он знает, что тысяча, а не семьсот, но теперь услыхал от профессора, что за семьсот можно получить миллион, сбился и думает: «А может быть, и семьсот, может быть, и получу за нее миллион?» В деревне ему нельзя показать профессору, – вдруг все узнают, что он богач: это надо сделать тайно. Вот он и мажет телегу: за этим и поедет завтра в город. И это я уж знаю верно-преверно – день небазарный, ему больше незачем ехать в город, да и мужик такой…
Когда я вошел в сарай, Лева уже спал и, переутомленный, бормотал во сне – и все одно и то же слово: «норманн», «норманн».
Он мешал спать археологу, я разбудил его и попросил перелечь поближе ко мне.
Археолог спросил:
– Лева, почему вы во сне все повторяли: «норманн», «норманн»?
– Ах, Александр Андреевич, у меня есть догадка, да я не решаюсь вас об этом спросить. Вы сказали, что нога нашего открытого человека очень большая и что это, наверно, мужчина. Вот я хочу вас спросить, что и для мужчины – эта нога большая?
– Да, я думаю, что и для мужчины.
– Так не норманн ли это? Вот о чем я догадываюсь. Как вы думаете, не норманн?
– Нет, Лева, если бы это был норманн, то мы нашли бы только урну с пеплом: у норманнов было сожжение трупов.
После того Лева заснул и больше не бормотал.
Мысль о первобытном человеке больше мне не мешала спать: черты лица его мне теперь были знакомы. И все мы спали отлично и проснулись с радостным ожиданием продолжения раскопки кургана и потом – дальнейшего путешествия.
К нашему счастью, взошло наконец прекрасное солнце, и при этом свете мы сразу заметили исчезнувшую вчера
Вот уже и близко скелет, дальше копать лопатой опасно. Павел выходит, ложится рядом с нами, профессор спускается вниз, учит Леву, как надо выбирать землю руками, передает ему все это дело и присоединяется к нам. Он сказал подпослед:
– Первое покажется череп.
И Николай вслед за этим обсыпал в траншею много земли.
Каждый комочек Лева разминает руками, каждый малейший камешек показывает профессору, при каждом упоре пальца в землю говорит:
– Вот, кажется, и голова.
И в этот момент Николай непременно сыплет локтем землю в траншею.
– Ты, Николай, должно быть, боишься, – говорит ему Лева, – лучше уж уйди.
И вдруг окончательно и уж наверно, правильно вскрикнул.
– Голова, голова!
Профессор спустился, потрогал место и сказал:
– Да, это голова.
Николай побледнел и впился глазами в то место.
Павел тихо сказал:
– Вот но таким-то раскопкам, должно быть, узнают потом происхождение человека.