– Это мой адвокат. Дела, дела… Генерал, попробуйте, как я советую. Может, что и выйдет. Я ведь дала вам карточку. Так. Анатоль, чай будет в столовой, мне только несколько слов, да подписать две бумаги. Вот. У вас, разумеется, тоже неважно? Да, поговорим. Михаил Михайлович, если меня не дождетесь, то передайте Доре Львовне, чтобы захватила завтра эту книжку.
И la belle Olympe, положив руль вправо на борт, выплыла в свой кабинет.
Анатолий Иваныч ласково улыбнулся генералу.
– По-годите уходить. Выпьем по чашке чаю.
Генерал имел вид несколько подавленный.
– Что же мне здесь чай пить. Я как проситель, с письмом.
Анатолий Иваныч взял его за рукав, слегка погладил.
– И я. И я тоже. Это… ничего!
Он серьезно, по-детски расширил глаза.
– Вы на халаты атласные… не обращайте внимания. Это – так полагается. А стесняться… Не надо. Она вам обещала?
– Д-да-да… что-то вроде консьержа в замке под Парижем.
Генерал вынул карточку, повертел в руках. Слегка пожал плечами.
– Я могу и консьержем…
– Консьержем, консьержем…
Анатолий Иваныч все улыбался – лукаво и поощрительно. В такое дурацкое, мол, время ничему удивляться не приходится.
Но в столовой внимание его быстро отвлеклось. На столике стояла шхуна, изящно сделанная. Он показал на нее генералу.
– Это… мой подарок. И вместе – реклама!
Он хитро улыбнулся.
– У нее здесь бывает немало народу, видят… иной раз и мне заказ перепадет. Есть ведь любители кораблей. Она меня познакомила с одним стареньким французским адмиралом, премилейшим… Два брига заказал и фрегат… А иногда мы с ней и большие дела устраиваем.
Анатолий Иваныч блаженно улыбнулся. Вновь переживал радость хорошей комбинации. Но и генерала несколько подбодрила шхуна.
– Ведь замечательно сработана, действительно… Вы что же, моряком были, что ли? Инженером корабельным?
– Нет! Никогда. И даже боюсь моря. Я по дипломатическому ведомству.
Генерал посмотрел на него пристально. «Со странностями малый. Прямо чудоковат».
Когда тень с именем Элен внесла чай, они сели у тяжелого дубового стола с дневной скатертью – добротной красноватой материи.
Анатолий Иваныч задумался, побалтывая ложечкой в стакане.
– Я был младшим секретарем посольства, и казалось, все так навсегда, и служба, Россия. А теперь видите… тоже очень нуждаюсь. Пожалуй, не меньше вас. Тоже… борюсь, но иногда падаю духом. – Он помолчал, потом вдруг взял опять генерала за рукав, приветливо и как бы с грустью. – Вот и подумаешь: к чему? Вечно возиться, бороться, бегать, занимать… Я сегодня к Антонию Падуанскому заходил, помолился ему… Это, как вы думаете, поможет?
В комнате тихо, светло. Отопление слегка потрескивает. Иногда по трубам что-то мелодически перебегает. Генерал сидит под струящимся светом, в незнакомой комнате полузнакомой хозяйки, глядит на малознакомого обитателя Пасси – полусоседа, полутоварища. Ему тоже кажется, что приоткрылась некая стена из светло-теплой столовой. Море житейское! Ему ли не знать по нем плаваний?
Но сейчас он бурчит:
– Что ж это к Падуанскому? Вы разве католик?
– Нет, православный.
– Тогда лучше уж к Сергию или Серафиму.
Анатолий Иваныч вдруг забеспокоился.
– Напрасно к Падуанскому? Значит, скорее бы вышло, если бы обратился к преподобному Сергию?
Генерал слегка фукнул.
– Опасаетесь, что вместо Маклакова попали к Моро-Джиаффери?
– Нет, но, конечно, естественнее мне, как православному…
– Ничего, Бог даст и Падуанский поможет.
Генерал помешивал чай ложечкой, задумчиво смотрел на Анатолия Иваныча. Он уже несколько освоился и с местом. Вежливый человек с мигающими глазами, будто чего-то стесняющийся, не раздражал его.
– А по правде говоря, очень многим русским здесь нужна сейчас помощь. Дело серьезное-с, очень серьезное…
– Серьезное, – отозвался почтительно Анатолий Иваныч.
– И не столь в смысле материальном. Разумеется, всем трудно. Приходится вот так пороги околачивать. Но главное не в этом. Мы, военные, отлично знаем, что такое в борьбе моральная сторона. Самый ловкий и правильный маневр может разбиться о духовную стойкость. Вспомните у Толстого, Шенграбенское сражение. Да таких примеров можно и из нынешней войны привести десятки. А так как нынешняя жизнь по напряженности своей очень похожа на войну, то и приходится с опытом войны считаться.
– Конечно, война! Совершенно правильно.
Анатолий Иваныч все сочувственнее на него смотрел. Этот сухощавый старик, бедно одетый, среднее между испанским грандом и аристократическим консьержем, нравился ему все более.
– Я даже скажу вам так: наше положение походит на труднейшую фазу военных действий – на отступление… Как мы в Польше, в пятнадцатом году, летом отступали… Сохранить в отступлении порядок и не пасть духом, не разложиться – это, знаете ли… Здесь не место, разумеется, рассказывать. Но как вспомнишь эти ночи июльские – в темноте полк движения, и с трех сторон зарева. Только узенький коридорчик туда, где Россия. С трех сторон немцы. Как они нас, почти безоружных, вовсе не окружили – удивляюсь.
Генерал помолчал.
