Людмила улыбнулась холодноватыми своими, синими глазами – но не очень: чтобы морщинки не набегали.
– Капитолина, смотри ты, какого кавалера себе завела…
– Это мой сосед.
– Ну, конечно, здесь в русском доме все у вас особенное… Записки на дверях приколоты, ключи торчат… и поклонники десятилетние.
В потолок сверху постучали.
– Генерал меня зовет, – сказал Рафа. – Я обещал ему помочь чистить яблоки для варенья.
Людмила взяла его за ухо.
– Что ж поделать, господин Дон Жуан. Обещал, так иди.
Рафа попрощался с ней, потом подошел к Капе, поцеловал в лоб и шепнул:
– А что это Дон Жуан?
– Который красивых любит, – так же тихо ответила Капа.
Когда он ушел, Людмила встала и прошлась.
– Реже приходится видеться, я как будто от тебя и отстала.
– Спасибо, что приехала.
– Ну, это что ж, пустяки… Да, я давно тут не была… бедно все-таки ты живешь. Комнатка маленькая, и обстановка…
– Это ничего.
– Знаю. Все-таки, с деньгами лучше.
Капа закурила.
– Ты немножко снобкой стала у себя там в кутюре[16], – Капа улыбнулась.
– Нет, не снобка, но хорошую жизнь люблю, это верно.
– Зарабатываешь по-прежнему?
– Да. Теперь я premiere vendeuse[17]. На процентах. Тоже надо умеючи. Убедить клиентку, доказать ей, чтобы купила…
– Людмила, пойди сюда… – Капа взяла ее за руку. – Я рада, что ты пришла. Бодрая такая…
– Уж там бодрая или не бодрая, веселая или не веселая, а кручусь. Иначе нельзя. Не люблю задумываться, останавливаться. Начнешь думать, ничего хорошего не надумаешь. Лучше просто делать. Жить так жить. И возможно лучше.
– А я тебе еще в Константинополе надоедала…
– Что там надоедала. Какая есть, такой и всегда будешь. Помнишь, ты больная тоже лежала, а я в ресторане место потеряла, и мы голодали. Ты еще мне предложила: свяжемся вместе – и в Босфор.
– Мне тогда умереть хотелось… и я думала, что нам выхода, правда, нет…
– Ах, чего этими кошмарами заниматься. Хорошо, что мы с тобой еще девками не сделались… Рада бы была, если бы старый мерзавец турок, который меня за две лиры купить собирался, глотнул бы этого Босфора! – Людмила встала, прошлась, подошла к окну.
Садик, каштаны, довольно мило.
Она стала внимательней всматриваться.
– Постой, этот павильон фасадом на переулок выходит?
Капа подтвердила.
– Ну, разумеется, так и есть: я на днях здесь была, только ход с переулка, в этом самом домике. Там старички французы живут?
– Да. И еще шляпница русская. Ты что же… шляпу заказывала?
– Нет, милая моя, я была у нового жильца, нашего прежнего с тобой приятеля, Анатолия Иваныча. Ты разве не знаешь, что он тут поселился?
Капа слегка побледнела.
– Нет, не знаю.
– Да, ну уж все эти ваши сложности и туманности… Не в моем характере.
– Никаких сложностей. Я с Анатолием Иванычем давно не встречаюсь… и ничего нет удивительного… ничего удивительного, что не знаю.
Людмила заметила знакомые, глухие нотки в голосе Капы – признак, что та начинает сердиться.
– Здесь кругом сколько угодно русских. Войди в метро, в синема… русский квартал… ничего нет удивительного, что Анатолий Иваныч нанял комнату в доме рядом с моим.
– Конечно, ничего.
Капа сумрачно помолчала.
– Ты зачем у него была?
– Написал. Просил зайти. Я нисколько и не сомневалась. Деньги. Он в большой нужде – естественно. Но такой же прожектор и фантазер… Ах, раздражают меня эти авантюристы…
– Он не авантюрист. Ну, а фантазер…
– Ты за него горой, по обыкновению.
– Я хочу быть только справедливой, – сухо ответила Капа. – Он мне ни свет, ни брат. Я не имею к нему никакого отношения.
– И слава Богу. Пора. Сейчас-то ему, разумеется, туго. Одним кофе питается. Хозяевам задолжал так же, как и в предыдущем отеле. Но теперь, оказывается, у него вексель: три тысячи! Он у меня и собирался их достать.
– Ты не дала.
– Во-первых, у меня нет. Второе: если бы и были, ни за что бы не дала. Пятьдесят франков – et c'est tout[18]. Все эти расчеты, что продаст картину греку, двадцать тысяч получит – чушь! И имей в виду, если ты для него попросишь – тоже не дам.
– Удивляюсь еще, как ко мне сегодня приехала. Наверное, тоже думала, что деньги нужны.
Людмила подошла. Волна легкого шипра потянулась за нею.
– Ты другое дело. Ты свой брат, мастеровой. Тебе бы дала. А ему – нет.
Капа закрыла глаза, замолчала. Разговор как-то пресекся. Людмила несколько раз пробовала его завязать – безуспешно. Посидев еще некоторое время, она поднялась.
– Ну, выздоравливай. Мне пора. Если что понадобится, пусть этот мальчуган звонит.
Капа осталась одна – в задумчивости и молчании.
Михаил Михайлыч Вишневский, генерал-лейтенант и бывший командир корпуса, ныне обитающий над Капой, проходил однажды в потертом летнем пальто по переулку – шагом правильным, крепко неся негнущееся тело – с лицом чисто выбритым, седыми подстриженными усами: они сделали бы честь любому маршалу. (Но глаза Михаила Михайлыча были слишком русские – оттого, может быть, и разнствовала его судьба с маршальской: он собирал объявления для газетки.)
