— Сейчас объясню, миледи! Чуточку погодите! — продолжала твердым голосом Моз. — Епископальная церковь — то же самое, что золотой истукан в поле Дейр, и так же, как Седрах, Мисах и Авденаго (только они одни — и больше никто — отказались пасть ниц и преклониться пред ним), — так и Кадди Хедриг, ничтожный пахарь на службе у вашей милости, по крайней мере с согласия своей старой матери не станет кривляться, или, как они говорят, совершать коленопреклонения в доме прелатов и приходских священников и не препояшет себя мечом, чтобы биться за их дело ни под литавры, ни под орган, ни под волынку, ни под какую другую музыку.
Леди Маргарет слушала это изложение библии вне себя от негодования и изумления.
— Так вот с какой стороны задул ветер! — воскликнула она, приходя в себя после минутного оцепенения,— злобный дух тысяча шестьсот сорок второго года снова творит свое дело, и притом настойчивее, чем прежде, и всякая старуха у очага вступает в спор о вере господней с учеными богословами и праведными отцами церкви!
— Если ваша милость разумеет епископов и священников, то какие же они отцы — они отчимы нашей шотландской церкви. И раз ваша милость желает, чтобы мы с Кадди убрались отсюда, я скажу вам начистоту еще одну вещь. Ваша милость и управитель хотели приставить моего сына Кадди к машине, что недавно придумана для провеивания зерна[29] и отделения его от мякины. А я считаю, что поднимать ветер при помощи человеческих ухищрений ради собственной нужды вашей милости вместо того, чтобы молиться о нем или покорно и терпеливо ждать, когда провидению будет угодно ниспослать его на тот холм, где наше гумно, — это, выходит, безбожно восставать против промысла божия. И еще, миледи...
— Эта женщина способна вывести из себя хоть кого! — прервала ее леди Маргарет; затем, властно и равнодушно, она добавила: — Итак, Моз, закончу тем, с чего мне следовало начать: вы для меня слишком ученая и слишком благочестивая, и я не могу спорить с вами. Только скажу вам вот что: или Кадди всякий раз беспрекословно будет являться на смотр, когда его на законном основании призовет к этому мой управляющий, или вам и ему придется немедленно убраться отсюда и покинуть мои владения; старух и пахарей сколько угодно; но если бы их и вовсе не существовало на свете, я предпочла бы, чтобы на полях Тиллитудлема не росло ничего, кроме бурьяна, и в нем гнездились целые тучи птиц, чем чтобы мою землю распахивали мятежники, восставшие против своего короля.
— Ну что же, миледи, — сказала на это Моз,— здесь я родилась и думала, что умру там же, где умер отец; а ваша милость всегда были доброю госпожой, и я никогда не скажу ничего другого и никогда не перестану молиться за вас и мисс Эдит и о том, чтобы на вас снизошла благодать и вы узрели заблуждения вашего сердца. Но пока...
— Заблуждения моего сердца! — взорвалась леди Маргарет. — Заблуждения сердца! Да как вы смеете, дерзкая женщина?
— О да, миледи; обитая в юдоли слез и во тьме, все мы впадаем во множество заблуждений, и великие мира сего и малые; но я сказала уже: мое ничтожное благословение всегда будет с вами и близкими вам, где бы я ни была. Я буду вам сострадать, если услышу о ваших горестях, я буду счастлива, услышав о вашем благополучии, как на земле, так и на небе. Но я не могу повиноваться велениям земной своей госпожи наперекор велениям бога, иже на небе, и я готова претерпеть за правое дело.
— Отлично, — заявила леди Маргарет, повернувшись спиной к своей собеседнице, — отлично, вам известно мое решение, Моз. Я не желаю иметь у себя в баронстве Тиллитудлем заядлых вигов. Еще немного, и вы устроите, пожалуй, свое молитвенное собрание не где-нибудь, а в моей гостиной.
Произнеся эти слова, она удалилась с превеликим достоинством, тогда как Моз, дав волю чувствам, которые она подавляла в себе во время аудиенции,— ведь и у нее была своя гордость, — разразилась жалобами и начала громко рыдать.
Кадди, которого все еще удерживала в постели болезнь — мнимая или действительная, — лежал, пока шли эти прения, у себя на кровати за дощатою перегородкой, совершенно убитый услышанным. Он притаился и боялся пошевельнуться, трепеща при мысли о том, как бы леди Маргарет, к которой он испытывал своего рода наследственное почтение, не обнаружила его присутствия и не обрушила на него столь же горьких упреков, какими она осыпала его старую мать. Но едва миледи ушла и миновала опасность быть услышанным ею, он выпрыгнул из своего гнезда.
