Есть странное женское имя — Пиама,В котором зиянье, в котором ужал,И будь это девушка, будь это дама, —Встречаясь с Пиамою, — я бы дрожал…Мне все рисовалась бы мрачная яма,Где в тине трясинной пиавок возня,При имени жутко-широком Пиама,Влекущем, отталкивая и дразня…Какая и где с ним связуется драмаИ что знаменует собою оно?Но с именем этим бездонным — Пиама —Для сердца смертельное сопряжено.В нем все от вертепа и нечто от храма,В нем свет, ослепляющий в полную тьму.Мы связаны в прошлом с тобою, Пиама,Но где и когда — я никак не пойму.
1927
<p>И было странно ее письмо…</p>И было странно ее письмо: Все эти пальмовые углиИ шарф с причудливой тесьмой, И завывающие джунгли.И дикий капал с деревьев мед, И медвежата к меду никли.Пожалуй, лучше других поймет. Особенности эти Киплинг.Да, был болезнен посланья тон: И фраза о безумном персе,И как свалился в речной затон Взлелеянный кому-то персик.Я долго вчитывался в листок, Покуда он из рук не выпал.Запели птицы. Загорел восток. В саду благоухала липа.И в море выплыл старик-рыбак, С собою сеть везя для сельди.Был влажно солонен его табак На рыбой пахнущей «Гризельде».
1929
<p>Сорока</p>Я — плутоватая, лукавая сорокаИ я приятельница этих строк,Живущих в бедности по мудрой воле рока,Про все вестфальские забыв окорока…Собравшись в праздники у своего барака,Все эти нищие, богатые враньем,Следят внимательно, как происходит дракаМеж гусем лапчатым и наглым вороньем…Уж я не знаю, что приходит им на память,Им, созерцающим сварливых птиц борьбу,Но мечут взоры их разгневанные пламя,И люди сетуют открыто на судьбу.Но в этом мире все в пределах строгих срока,И поле брани опустеет в свой черед.Тогда слетают к сорока, их друг сорока,И руки тянутся ко мне вперед, вперед.Тот крошки хлебные мне сыплет, тот — гречихи,Один же, седенький, всегда дает пшена.Глаза оборвышей становятся так тихи,Так человечны, что и я поражена.Так вот что значит школа бед! Подумать только!Тот говорит: «Ты, точно прошлое, легка…»Другой вздыхает: «Грациозна, словно полька…»И лишь один молчит — один из сорока.Презрительно взглянув на рваную ораву,Он молвит наконец: «Все это ерунда!Она — двусмысленный, весьма игривый траурПо бестолочи дней убитых, господа».
