Друзья, стакан к стакану!Парнаса капитануЯ, рядовой поэт,Желаю многих лет!Бессмертье уж имеетЗа песни он давно,И, в свой черед, оноЗа жизнию поспеет!Но чтоб на свете онЖил долго нам на радость!Ему АнакреонДуши веселой младостьС струнами завещал!Хоть Крон и насчиталЕму с тремя годамиУж полных шестьдесят,Но все под сединамиГлаза его блестятИ в сердце молодоеХлад жизни не проник!Младой с ним молод вдвое,Старик с ним не старик!Для бога АполлонаСтократ АнакреонаМилей быть должен он!И чем АнакреонИзвестен? Лишь стихами!Он сладко ел и пилИ звонкими струнамиСквозь хмель и сон хвалилВино, Киприду, радостьИ быстротечну младость!Но так ли добр он был,Как наш поэт бесценный?Не верю я! ПлененныйТой милой простотой,Той нежностью родного,С какой певца младого,Меня, сравняв с собой,Забыв и сан и лета,Он был товарищ мойПри скользком входе света,За доброго поэтаЯ душу рад отдать!Теперь же хоть сказатьВ задаток: многи лета!<p>5. И. И. Дмитриеву. 18 февраля 1816 <Петербург><a l:href="#comm004005005"><sup>*</sup></a></p>Милостивый государь Иван Иванович. Я имел удовольствие получить ваше приятное письмо и вашу книгу*. От всего сердца благодарю ваше превосходительство за бесценный подарок. Отсутствие мое в Дерпте причиною тому, что отвечаю несколько поздно. Не почитаю за нужное уверять ваше превосходительство в том, как высоко ценю всякий знак вашей ко мне дружбы. Вам известно, как я привязан к вам и каким почтением исполнен к вашему характеру.
О себе имею честь донести вашему превосходительству, что я здесь почти без дела. Занимаюсь изданием книги своей*; итак — почти ничем. Второй, и последний, том выйдет недели через две с половиною и тотчас будет доставлен вашему превосходительству. Кончив это дело, поеду в Дерпт; а весною, может быть, загляну в Москву и буду иметь удовольствие посетить вас в новом вашем доме. Из этого можете заключить, что еще моя странническая, или странная, жизнь не окончилась.
У нас здесь праздник за праздником. Для меня же лучший из праздников: присутствие здесь нашего почтенного Николая Михайловича <Карамзина>. Здесь все жаждут его узнать*, и видеть его в этом кругу так же приятно, как и быть с ним, в его семье: он обращает в чистое наслаждение сердца то, что для большей части есть только беспокойное удовольствие самолюбия. Что же касается до меня, то мне весело необыкновенно об нем говорить и думать. Я благодарен ему за счастие особенного рода: за счастие знать и (что еще более) чувствовать настоящую ему цену. Это более нежели что-нибудь дружит меня с самим собою. И можно сказать, что у меня в душе есть особенно хорошее свойство, которое называется Карамзиным: тут соединено все, что есть во мне доброго и лучшего. Недавно провел я у него самый приятный вечер. Он читал нам описание взятия Казани*. Какое совершенство! И какая эпоха для русского появление этой истории! Какое сокровище для языка, для поэзии*, не говорю уже о той деятельности, которая должна будет родиться в умах. Эту историю можно назвать воскресителем прошедших веков бытия нашего народа. По сию пору они были для нас только мертвыми мумиями, и все истории русского народа, доселе известные, можно назвать только гробами, в которых мы видели лежащими эти безобразные мумии. Теперь все оживятся, подымутся и получат величественный, привлекательный образ. Счастливы дарования, теперь созревающие! Они начнут свое поприще, вооруженные с ног до головы.
После Карамзина не следовало бы говорить о самом себе — но для чего же? Я желаю быть ему подобным в стремлении к хорошему. Во мне живо желание произвести что-нибудь такое, что бы осталось памятником доброй жизни. По сию пору ни деятельность, ни обстоятельства не соответствовали желанию; но оно не умирало, а только иногда засыпало. Если обстоятельства не сделались счастливее, то по крайней мере лучше, по крайней мере в отношении к нравственному лучше; вероятно, что буду более в ладу с самим собою, — это главное для поэзии. О фортуне же попечется провидение.
