Том 4. Письма 1820-1849 полностью

Вечером у Казимиры был прием в честь Крюденерши, которой не по вкусу пришлась наша чрезмерная снисходительность по отношению к ее приятельнице. Так что я не сомневаюсь в том, что она добросовестно употребит свой малый остаток времени для того, чтобы прописать бедной малышке в качестве компенсации изрядную дозу целительной грубости. Шереметева пока еще не появлялась. Завтра поутру я думаю навестить ее.

Вчера я обедал у милейшего Северина, который нелеп, как никогда. Вчера в присутствии двух иностранцев он спросил у меня как о чем-то общеизвестном, правда ли, что принц Карл первым <1 нрзб>. Добавь к этому тон, взгляд, выражение лица и ты поймешь, какое впечатление произвели эти слова.

Я видел Ганштейн и ее сестру. Это высокая женщина 72 лет, еще свежая, говор ее напомнил мне ее сестру, графиню Ботмер.

Прощай, моя кисанька. Обними Мари, которая, наверное, совершенно утешилась без меня, а также наследника. Ах, ты пока еще не почувствовала досады, оттого что тебе докучают. Что ж, подождем.

Ce jeudi. 13 octobre

Il me semble, ma chère chatte, que tu te passes merveilleusement bien de moi — c’est bon à savoir.

J’ai consulté la Guérout qui te fait dire que ni la poire, ni même le raisin ne sont des acides. Cela n’empêche pas, le raisin au moins, d’être passablement aigre.

Hier à une soirée chez Pallavicini je n’ai pas manqué d’entamer tes volontés à la veille Dettlingen.

C’est avant-hier que la jeune Princesse a fait son entrée. J’y ai assisté de la fenêtre du Bouvreuil^*. C’était un magnifique coup d’œil que celui de la Ludwigstrasse qui dans toute sa prolongation était pavée de têtes d’hommes, tellement pressées qu’elles en paraissaient immobiles, et puis, lorsqu’à l’approche de la voiture de la Princesse elles se sont mises en branle, il y a eu quelque chose de si fort et de si impétueux dans le mouvement d’oscillation imprimé à la foule, qu’on ne pouvait pas le regarder sans en avoir un peu de vertige. Je n’avais jamais rien vu de pareil.

Sais-tu, ma chatte, que je suis dans l’heureuse possibilité de te faire cadeau de tout le galon de mes deux uniformes de cour. Il se trouve ainsi que l’ami Sévérine s’est donné la peine de me l’expliquer, qu’en quittant le service, on gardait bien la clef et le titre de chambellan, mais qu’on perdait l’uniforme. Ainsi me voilà dégalonné et au lieu de cette magnifique caparaçon dont tu m’as vu revêtu jusqu’à présent me voilà obligé de me contenter d’un uniforme comme celui que tu as pu voir, l’hiver dernier, au Prince Gallitzine. C’est pour le coup que tu peux à bon droit me qualifier de pauvre chambellan^*.

Cette métamorphose à opérer a fait que je me serai abstenu et m’abstiendrai de paraître aux fêtes, ne fût-ce que pour m’épargner les questions que le changement de costume ne manquerait pas de m’attirer.

La Krüdener est encore ici. J’ai revu la Chérémétieff qui est certainement la meilleure créature, que l’on puisse voir. Si parfaitement vraie, si profondément affectueuse, que j’ai été presque attendri de l’analogie que cette nature offrait avec la tienne.

La Casimire donne aujourd’hui une soirée en leur honneur. Je lui ai fait tes compliments et j’ai été chargé, comme tu penses bien, de te dire de sa part mille tendresses, — mille amitiés, — enfin — enfin.

Si dans une précédente lettre l’écriture était celle d’un cochon, quel est l’animal, à qui tu attribueras celle de cette lettre-ci?..

Quant au logement, on me promet qu’il me sera livré le 16. Sinon je m’adresserai bien acharnement à la police. Cependant sache qu’en ton absence, si même les choses se faisaient, elles se faisaient mal. Ne perds point cette vérité de vue.

Bonjour. T. T.

Четверг. 13 октября

Сдается мне, дорогая моя кисанька, что ты превосходно обходишься без меня. — Приму это к сведению.

Я справлялся у Геру; она велит передать тебе, что ни груша, ни даже виноград не содержат кислот. Это не мешает — по крайней мере винограду — быть изрядно кислым. Вчера, на вечере у Паллавичини, я не преминул изложить старой Деттлинген твои пожелания.

Третьего дня состоялся въезд молодой принцессы. Я смотрел из окна Снегиря^*. Людвигштрассе представляла собой великолепное зрелище, на всем своем протяжении она казалась вымощенной человеческими головами, столь тесно прижатыми одна к другой, что они казались неподвижными, а затем, когда по мере приближения экипажа принцессы они приходили в движение — в мерцательном движении толпы было нечто столь мощное и бурное, что его нельзя было наблюдать без некоторого головокружения. Я никогда не видел ничего подобного.