Баланцев, и сам не зная чему, радовался.
– Ладно, – поддался Антон Петрович, – всякая перемена, как новое рождение. Я вновь войду в мир, любопытно! Плохо вот только: на Высочайшее подать – Антоний Быков – огласка, напечатают в газетах.
– Не напечатают, зачем?
Подходил вечер.
Как же им провести вечер?
Идти на Офицерскую в Луна-парк85?
Будылин был как-то и даже с американских гор катался и больше не согласен.
– Идиоты выдумали для идиотов, нет, не согласен.
– А не пройти ли к Тимофееву?
Так сразу? – страшно.
– Я танцевать не умею, – почему-то сказал Антон Петрович, или от страха? – когда-то польку еще танцевал и то в одну сторону. Вот и плавать тоже умел.
– Танцевать научиться очень просто, а плавать только решиться надо и больше ничего.
– А может, на велосипеде лучше?
Баланцев предложил идти на скэтинг86. Будылин опять не соглашался.
– Я на настоящих коньках пробовал и то ткнулся.
– Да тут же на колесиках, Антон Петрович.
Нет и это не выйдет.
– Болван на колесиках!
Болван не болван, а надо же как-нибудь провести вечер! И до чего это было пусто, хоть шаром покати.
– В пивную? – как последнее предложил Баланцев.
– Я придумал, давайте рисовать, – ошарашил Антон Петрович87.
И это рисование было так неожиданно, что Баланцев покорно сел.
Антон Петрович вынул бумаги, карандашей.
– Ну давайте!
И подмигнув выразительно, что рисовать, уселся за работу.
Антон Петрович никак не умел, а Баланцев рисовал, как дети.
Немилосердно муслили карандаш и, помогая и шеей и плечом, старательно выводили что-то –
одно и то же во всевозможных видах.
И вдруг у Будылина, как ему самому показалось, начинало выходить похоже и, любуясь произведением своим, он впал в умиление.
Сердце его играло.
Сердце, что табакерка, заведи только, и пойдет играть, – пока завод не кончится.
Баланцев тоже увлекся.
Правда, выходило у него уж очень фантастическое и совсем ни на что не похожее. И вот для вразумления и стал он под рисунками подписи подписывать.
И пропал.
Будылин, подсмотрев, пришел в неистовство.
– Не понимаете, что делаете, – горячился Антон Петрович, – так по-свински заляпать!
– Да я же ничего не ляпал, я только подписал, – оправдывался Баланцев, громко произнося при этом имя единственной вещи и искренне не понимая, в чем его обвиняют.
– Ну разве так можно! – Антон Петрович передразнил Баланцева, назвав грубо грубым названием единственный предмет, бесчисленно изображенный обоими на бумаге, – нет, надо произносить это так –
И голос Будылина сделался нежен, ну прямо лисий, не поверишь.
Баланцев повторил, подражая.
И вышло совсем скверно, как-то насмешливо скверно.
Антон Петрович бросил карандаш.
И уж весь распал его излился на исконных врагах.
Забыл Будылин о Баланцеве и о всем умилении своем перед собственным похожим рисунком.
Возмутила грубость, которая послышалась Будылину в Баланцевских подписях и, главное, в самом произношении, как это он выговорил, и, конечно, русская грубость, потому что Баланцев из русских русский.
И вот поднялась вся Россия, от которой отрекался Антон Петрович в ожесточенной философии своей пред брандмауером в чайном благодушии.
И в который раз вспомнились Красные ворота, фабричный белый крест, проведенный мелом по спине, без всяких слов.
– Все оплевано, омелено и сапожищем растерто, – горячился Антон Петрович, подмигивая кому-то, брандмауеру? нет, спиной он стоял к окну, – а по сапогу изматернино! Обойдите весь свет и нигде не найдете такой подлости, укорененной в самых недрах народной жизни и освященной стариной и преданием. Россия! – бахвальство, «наплевать» и «обознался» и «здорово живешь»! Ведь только мы, одни мы, только русские, искони всякого закидывали шапками, а потом вот где трещало. «Наплевать!» – и опять за старое до новой затрещины. Свистнет тебя по морде, а сам: «фу, черт, обознался!» Или кулаком тебя со всей мочи. За что? спросишь. А рожа так и сияет: «Здорово живешь!» Ни за что, значит! Вот она Россия – русская правда.
– Вы, Антон Петрович, как некий философ Секунд88, рассуждаете!
Баланцев попробовал сшутить и успокоить приятеля.
Но Антон Петрович, как от мух отмахнулся:
философский стих нашел на него, а точкой, упором его глазу вместо брандмауера был испещренный лист с Баланцевскими фантастическими рисунками единственной вещи и дикими подписями.
– У русского народа за душой нет ничего. Самодержавие, православие, народность!89– и Антон Петрович только свистнул – и ваш хваленый чудодейственный социализм, – и он опять свистнул.
И вдруг, зевнул во весь рот.
– Все равно – наплевать!
А это означало: засесть бы ему теперь за книгу, окрылить мысль, набраться слов.
– А я все-таки думаю заглянуть к Тимофееву, – поднялся Баланцев.
Будылин виновато заморгал: уж не сказал ли он чего?
– Мне, как мыслителю, Алексей Иванович, от обиды, я ничего не имею.
Как только скрылся за дверью Баланцев, Антон Петрович прилег на диван.
– Прикурнуть бы на немножечко!
И совсем неожиданно для себя крепко заснул.
И приснилось ему –
– идет он с Машей по лесу, грибы собирает свинушки. Нагнулся он за грибом, а Маша цветы рвет и все дальше и дальше от него.
– Маша, Маша!
