Фурначев
Настасья Ивановна. Будто ты уж никогда и не считаешь деньги?
Фурначев. Что ж тебе угодно, сударыня?
Настасья Ивановна. А я, душечка, на тебя поглядеть пришла. Сидишь все одна-одинешенька, никакого для души развлеченья нет.
Фурначев. Скоро вот комета будет.
Настасья Ивановна. Что ж такое это за комета?
Фурначев. Звезда небесная, сударыня. Является она в годины скорбей и испытания. В двенадцатом году была видима… тоже при царе Иване Васильиче в Москве явление было… звезда и хвост при ней…
Настасья Ивановна. Да уж хоть бы комета, что ли, — скука какая!
Фурначев. Вот вы, сударыня, женщины, все так: вам бы только поегозить около чего-нибудь, а там что из этого выйдет, хоть даже народное бедствие, — вам до этого дела нет. Правду говаривали старики, что женщина — гостиница жидовская.
Настасья Ивановна. За что ж ты ругаешься-то, Семен Семеныч? Конечно, лучше на комету посмотреть, нежели одной в четырех стенах сидеть… Ты лучше скажи, был ты у папеньки?
Фурначев. Был, сударыня.
Настасья Ивановна. Ну, что ж, умирает?
Фурначев. Умирал было, да вдруг опять жив и здоров сделался.
Настасья Ивановна
Фурначев. А я все-таки тебе скажу, что у тебя язык только по-пустому мелет. Конечно, если б Иван Прокофьич духовную в нашу пользу оставил…
Настасья Ивановна. Будто ты уж и не желаешь папенькиной смерти! Хошь бы при мне-то ты об добродетели не говорил!
Фурначев. Добродетель, сударыня, украшает жизнь человеческую; человек, не имеющий добродетели, зверь, а не человек!.. Разумеется, если б почтеннейший Иван Прокофьич этак
Настасья Ивановна. А все-таки ты, стало быть, папенькиной смерти желаешь!..
Фурначев. Деньги, сударыня, всякому человеку надобны… Даже нищий на улице стоит, и тому деньги надобны: потому он и руку Христовым именем протягивает!
Настасья Ивановна. Дети, что ли, у тебя есть? Так вот, только бы нахапать побольше, а зачем и сам, чай, не знаешь.
Фурначев углубляется в чтение газеты. Даже противно смотреть на тебя, какую ты из-за денег личину перед папенькой разыгрываешь! Если б еще своих не было! Кому-то ты их оставишь, как умрешь?
Входит лакей.
Лакей. Анна Петровна приехала.
Фурначев. Проси.
Лакей выходит. Ты хоть при ней-то, сударыня, глупостей своих не говори.
Настасья Ивановна. Вот бы вас вместе женить; по крайней мере, была бы парочка.
Те же и Живоедова (одета в распашной капот, набелена и нарумянена; роста видного и корпусом плотная).
Живоедова. А я, Настасья Ивановна, к вам. Давеча супруг-то сказал, что неможется вам…
Целуются.
Настасья Ивановна. Под ложечкой что-то…
Фурначев. Уж чего под ложечкой!
Живоедова. Да вы бы, сударь, не давали бы им этак-то кушать!
Фурначев. Нельзя, Анна Петровна, нельзя-с. Пробовал уж я, да только время понапрасну потратил, а время, известно вам, такой капитал, которого не воротишь. Всякий капитал воротить можно, а время воротить невозможно…
Настасья Ивановна. Ну, как дома, Анна Петровна?
Живоедова. Да что дома? Не знаю уж, как и сказать-то: иной раз видится, будто умереть ему надо, а иной раз будто жить хочет… Измучилась я с ним совсем.
Фурначев. Для вас, почтеннейшая Анна Петровна, уж одно то как должно быть прискорбно, что в глазах ваших страдает особа, которою вы, можно сказать, с детства облагодетельствованы.
Живоедова. Что и говорить, Семен Семеныч! Конечно, кому другому ничего…
Фурначев. Нет, моя почтеннейшая, не говорите этого… всякому, даже бесчувственному человеку, и тому прискорбно!
Живоедова. Всё не супротив моего! Ведь я, сударь, с пятнадцати лет с ним в грехе: еще малехонькую меня родители-то ему продали!.. Разумеется, кабы духовная… слова нет, хорошо кабы духовная! А то, сударь, и ни с чем пойдешь, только слава, что дворянского рода!
Фурначев. А вы бы вразумили папеньку-то, Анна Петровна!
