Дифтонг ай хотя и не выпадает из русской фонетики, однако в словах, заимствованных с немецкого, тоже может быть приметой «интеллигентского диалекта». Известно, что произношение имени поэта Гейне по русской транскрипции нейтрально-заурядно, а произношение Хайне по немецкому образцу является знаком образованности, иногда претенциозной. Принципиально полуобразованный Хлебников чутко отметил это в своей сатире на снобистский «Аполлон» («Передо мной варился вар…»): «Здесь немец говорит: Гейне, Здесь русский говорит: Хайне, И вечер бродит ворожейно По общей жизни тайне».
Минаев в свое время спокойно рифмовал Гейне — бассейне, Вяземский — затейней — Гольштейне. Брюсов, желая выделиться, отметил свой выбор латиницей и рифмой («Помню вечер…»): «Мы тонули в сладкой тайне… Но когда-то Heinrich Heine В стройных строфах пел про нас!» Латиницей поэты больше не пользовались, но тем эффектнее выглядела рифмовка, в которой писалось русское ей, а подразумевалось немецкое ай. Так у Цветаевой («Брожу — не дом же плотничать»): «Крадясь ночными тайнами, Тебя под всеми ржавыми Фонарными кронштейнами…» Так у Антокольского («Сын»): «Ты отнял у него миры Эйнштейна И песни Гейне вырвал в день весны, Арестовал его ночные тайны И обыскал мальчишеские сны…» Двусмысленная игра этим дифтонгом — рядом в рифме и не в рифме — возникает и у той же Цветаевой (в «Променявши на стремя…»): «…Гейне пел, — брак мой тайный: Слаще гостя и ближе, чем брат… Невозвратна, как Рейна Сновиденный убийственный клад…»
Такой двойной счет (пишется одно, подразумевается другое) по крайней мере однажды привел к любопытному недоразумению. В одной из рукописей Мандельштама («К немецкой речи», черновая запись рукой Н. Я. Мандельштам в Принстонском архиве) рифмуется: «И прямо со страницы альманаха, От новизны его первостатейной, Сбегали в гроб ступеньками, без страха, Как в погребок за кружкой мозельвайна». Видимо, Мандельштам продиктовал последнее слово в немецком произношении, имея в виду русское написание. В последующих списках ошибка была исправлена и до печати не дошла.
8Об остальных дифтонгах достаточно сказать суммарно.
Английское оу в один слог появляется у Цветаевой в наброске 1918 года: «Зерна не выбивает цеп, Ромео не пришел к Джульетте, Клоун застрелился на рассвете…» Обычно по-русски такие заимствования двусложны даже у эстетов (ср. рифму Б. Лившица клоун — во что он). Однако в собственно английских словах разложение этого дифтонга, кажется, ощущается как вульгаризм: так у И. Иртеньева: «Но-у смокинг, но-у фрак. Даже ха-у но-у. У меня один пиджак, Да и тот хреновый…»
Из этого, между прочим, следует, что пользование иноязычными звуками у поэтов не имеет отношения к владению языком: Цветаева по-английски не знала, но пользовалась английским дифтонгом, тогда как Пастернак по-французски знал, однако писал «Honny so-it…». Точно так же Асеев, не зная английского языка, чутко рифмует «Тоуэр» (так!) в один слог: «Мне не страшен ни Тоуэр, Ни паточно-тошный Версаль: Их свои раскачать готовы И свалить сердца…»
Испанское ue в русских текстах — редкость; однако В. Марков отмечает, что у Бальмонта, который знал испанский язык и переводил Кальдерона, собственное стихотворение «Кальдерон» (из «Сонетов солнца, меда и луны») начинается грубым разложением этого дифтонга: «La vida es su-eño. Жизнь есть сон. Нет истины иной такой объемной…»
Итальянское uo у Пушкина упрощается в о: «А Бонаротти? или это сказка…» (может быть, по образцу Бонапарте). Такое написание встречается и у прозаиков пушкинского времени. (Ср. в два слога у Мандельштама: «А небо, небо — твой Бу-онаротти…») У Мятлева написание подлинника сохраняется: «Здесь ла скуола венецьяна…»
Итальянское ei легко дифтонгизируется, видимо, потому, что по-русски звукосочетание ей чаще, чем еи: у Вяземского («По мосту, мосту») — «И каждый мост — мост dei sospiri, И мост одышки, наконец»; у Блока — «…о том Лишь двум сердцам знакомом мире, который вспыхнул за окном Зимой, над Ponte dei Sospiri…». Можно подозревать, что оба поэта здесь подразумевали вместо итальянского дифтонга обычное русское ей.
