Мы ограничивались здесь примерами интертекстов внутри корпуса пушкинских стихов. Если привлечь материал других поэтов его времени и направления, то набор «плагиатов» и «полуплагиатов», как называл такие интертексты М. Гершензон[579], может оказаться не менее неожиданным. Кто, кроме комментаторов (да и то не всех), замечал, что у Баратынского в «Цыганке» герой повторяет строку «Онегина»: «Я с вами жаждал объясненья:
За набором пушкинских клише «Твои ревнивые мечты», «Твои неясные мечты» и т. д. у других поэтов стоят: «Мои ревнивые мечты» (Некрасов), «Мои неясные мечты» (Лермонтов), «Мои унылые мечты» (Полежаев), «Твои стыдливые мечты» (Тургенев), «Мои любимые мечты» (Языков, Баратынский) и др.; за набором «Ее рассеянную лень», «Его развенчанную тень» и т. д. — «Ее пленительная тень» (Лермонтов, «Тамбовская казначейша»), «Дерев безжизненная тень» (Языков, 1826), «Мою задумчивую лень» (Языков, 1827), «Ты внес в отеческую сень» (Баратынский, 1836) и др., вплоть до Брюсова — «Твою тоскующую лень» (1910) и Блока — «Ее младенческую лень» (1898), «Твоя развенчанная тень» (1908, курсивом, как цитата из Пушкина).
Известно, что начинающий Лермонтов охотно копировал строки Пушкина и свои собственные, считая их как бы полуфабрикатами для будущих стихов; поэтому никто не удивляется, что в «Измаил-Бее» герой кричит, как голова в «Руслане»: «Чего ты хочешь от меня?», что «Черкес не хочет отдохнуть», как в «Полтаве» «Казак не хочет отдохнуть», и что «Пред ним фазан окровавленный» сразу напоминает «Пред ним ростбиф окровавленный» (ЕО1). Но и в «Тамбовской казначейше» Лермонтов повторяет строку «Таков обычай деревенский» (из ЕО2) и слегка варьирует «Старинной ненависти яд» (РЛ1 — «Любви и ненависти яд»), «Ласкает черствою рукой» (РЛ4 — «сморщенной рукой») и «С красавицей в осьмнадцать лет» (ЕО1 — «Философа в осьмнадцать лет»). В «Демоне» есть строки «Меж старых дедовских костей» (П3 — «Средь старых вражеских могил»), «Я вяну, жертва злой отравы» (Пушкин, 1821, — «Я таю, жертва злой отравы»), «Был томный цвет ее чела» (ЕО6 — «Был томный мир его чела»), «Без торжества, без примиренья» (Пушкин, 1825, — «Без божества, без вдохновенья»), строка «Вершины цепи снеговой» повторяется в «Демоне» и «Мцыри», а «Надеждам юности моей» в стихах 1838 и 1841 годов (в 1841‐м также есть «Преданья юности моей»; ср. в «Онегине» — «Подруги юности моей» и «C изменой юности моей», у Баратынского, 1831, — «Наперсник юности моей», «Ошибок юности моей», у Языкова, 1826, — «Поминки юности моей»). Ряд таких клише можно продолжать очень долго, но рассчитанное обыгрывание образцов угадывается за ними редко. Перед нами то, что Гораций называл «proprie communia dicere» — «сказать по-своему общее», а не «чье-то».
Двадцать с лишним лет назад, подводя итоги первым опытам интертекстуального мандельштамоведения, Г. Левинтон и Р. Тименчик писали: «Хочется верить, что достижения этого метода позволят по-новому осмыслить материалы, собранные в главном разделе русского литературоведения — науке о Пушкине»[580]. Первая же попытка подступиться с этим методом к Пушкину побудила к уточнению самого ключевого понятия «интертекст»: к необходимости различать интертексты литературные, которыми занимались до сих пор, и интертексты языковые, о которых шла речь сейчас, то есть достояние литературоведа и достояние лингвиста. Хочется думать, что различение это плодотворно. Конечно, между теми и другими интертекстами в чистом виде лежит широкая область переходных форм; исследование ее обещает много интересного.
