Том 4. Стиховедение полностью

Строк с одним словесным совпадением внутри своего пучка в нашем материале — 142 из 467 (30,5 %); строк с двумя словесными совпадениями — 57 (12 %); строк с тремя словесными совпадениями — 4 (1 %). Всего, таким образом, почти половина строк с ритмико-синтаксическими клише (43,5 %) стремится стать ритмико-синтаксическими формулами. 35 строк (7,5 %) имеют двухсловные неперекрещивающиеся совпадения с одной или двумя другими («Корнеля гений величавый» — «Эсхила гений величавый», «Пристрастья важных Аонид» — «Наперсник важных Аонид» и т. п.): их, видимо, безоговорочно можно считать формульными. Считать ли формульными такие ряды, как «Пора сердечных вдохновений» — «Пора унылых сожалений» — «В тоске безумных сожалений» — «В тоске сердечных угрызений» — «В тоске любовных помышлений», и как сформулировать их признаки, — об этом еще предстоит договориться. У фольклористов, как известно, тоже до сих пор нет общепринятого мнения, что считать и что не считать формулой.

Во всяком случае, из приведенных примеров кажется ясным один важный вывод. Интертекстуальные переклички не всегда имеют смысловую нагрузку, не всегда обогащают смысл одного места в тексте сознательным или бессознательным напоминанием о другом месте в тексте. Они могут возникать случайно и независимо друг от друга на основе естественных данных языка и стиха. Можно говорить о словаре строчных словосочетаний, общем для целой поэтической культуры (например, пушкинского времени), точно так же, как о словаре отдельных слов. Мы надеемся в дальнейшем показать общность «поэтического хозяйства» повторений и самоповторений для Пушкина, Баратынского, Языкова, Полежаева, Лермонтова. (Когда Баратынский в «Цыганке» дословно повторяет строку «Онегина» «Примите исповедь мою», это можно считать сознательной аллюзией. А когда Пушкин в «Полтаве» повторяет строку еще не напечатанного «Бала» «<лицо…> Покрыла бледность гробовая»?) Выделить из этого общего достояния реминисценции индивидуальные и семантически значимые — задача очень сложная. Специалисты по интертекстам поэзии XX века сознавали это и обычно умели их различать, но интуитивно, полагаясь на чувство и опыт. Этой статьей нам хотелось бы приблизить момент, когда это искусство станет наукой.

Из чего состоит русский стих?

Сто лет назад, по традиционной школьной метрике, на этот вопрос нам твердо ответили бы: из стоп. Семьдесят лет назад, после Чудовского и Томашевского, нам ответили бы: из слов. Сейчас, в свете новых работ по лингвистике стиха, мы вынуждены сказать: из словосочетаний.

Что это значит? Традиционная школьная метрика говорила: поэт складывает первую строку «Евгения Онегина» из стоп: мойдя, дяса, мыхчест, ныхпра(вил), они образуют 4-стопный ямб, а что каждое из этих словосочетаний в отдельности бессмысленно, это неважно.

Стиховедение ХХ века говорит: поэт складывает строку из фонетических слов: мойдядя (амфибрахическое), самых (хореическое), честных (тоже), пра(вил) (тоже), в такой последовательности они образуют 4-стопный ямб, и любые русские слова в такой последовательности будут 4-стопным ямбом. Современное стиховедение напоминает: нет, не любые, а только такие, которые образуют смысловую и грамматическую связность: такая же последовательность слов, например мойдядя самых болен хо(дим), образует ритм 4-стопного ямба, но не в русском, а в каком-то ином, заумном языке. Всякий, кто сочинял стихи, знает, что стихотворец не просто нанизывает слова в ряд одно за другим, а заранее имеет в уме, хотя бы приблизительно, общую структуру сочиняемой строки, а то и нескольких строк. И всякий, кто исследует стихи, должен эту общую структуру учитывать.

Это и есть предмет лингвистики стиха: как по различным позициям стиха распределяются различные части речи (морфология) и в какие связи они между собой вступают (синтаксис). Так, подсчитано, что слова с длинным безударным началом — это главным образом глаголы (за счет префиксов): перебежать, недосмотреть. А слова с длинным безударным концом — это главным образом прилагательные (за счет суффиксов): таинственная, прекраснейшая. В строке 4-стопного ямба такие слова могут стоять не на всяких, а лишь на определенных ритмических позициях. При этом понятно, что каждый глагол тянет за собой свою свиту — подлежащее, дополнение, обстоятельство; а за каждым прилагательным следует определяемое им существительное — «Мои счастливейшие дни», «Всегда восторженную речь», «Лесов таинственная сень», «Ее рассеянную лень», «Его страдальческая тень» (примеры из «Евгения Онегина»). Такие повторяющиеся конструкции, определяемые ритмом самого длинного слова в строке, мы называем «ритмо-синтаксическими клише».