Аухфиш.. Хорошо, завтра в десять. Только уж, господин Аристонов, пожалуйста, постарайтесь как-нибудь, чтобы я застал ее трезвою.
Берлога. Слушайте, Аристонов, — а, может быть, вы тоже остались бы с нами пообедать? а?
Сергей вспыхнул ярким румянцем.
— Очень вам благодарен, Андрей Викторович, но я вашим гостям не компания.
— Ну вот пустяки! Останьтесь. Никаких аристократов у меня не будет. Разве Силу Хлебенного за аристократа почтете. Так тот сам все в Стеньки Разины норовит.
В глазах Сергея пробежал острый огонек странного внимания.
— Это очень любопытно, — произнес он с протяжностью. — Тем не менее, Андрей Викторович, на чести благодарю, увольте. Не умею я конфузы переживать. Уж такая моя натура: в которой компании я нахожусь, должен я в ней первым человеком себя чувствовать, а то — печенка болит… Опять же — время позднее: обязан я, больную проведавши, вскоре собираться, чтобы поспешать к месту своего служения, в театр.
Он засмеялся.
— В последний раз… Сегодня заявляю отказ от должности.
— Так скоро? — удивился Берлога. — Зачем? Вы недовольны?
— Отлично доволен, век бы не ушел. Но подступили такие обстоятельства, что предстоит мне в неотложной скорости покинуть сей город.
— Нашли другое занятие?
— Да-с, другое… О нем и собирался с вами посоветоваться…
— Заходите, дружище. Когда хотите, тогда и заходите, для вас я всегда дома.
— Покорнейше благодарю… А относительно вас, — Сергей поклонился Аухфишу, — я, значит, буду в ожидании завтра в десять часов утра…
— Да, в десять.
— Имею честь кланяться. Счастливо оставаться.
Сергей вышел.
Берлога, огромный, радостный, стоял пред Аухфишем, хлопал себя по бедрам, хохотал и кричал:
— Вот молодчинище! Нет, каков молодчина? Ты пойми: ведь он приходил, чтобы — в том случае, если бы я относительно Наны мерзавцем оказался, — запретить мне петь Фра Дольчино! Понимаешь? Искусство и жизнь, слово и действие, артист и личность — для него — одно и то же… Двоить не согласен. Образ — так цельный! Сила — так общая! Направление — так во всем человеке! Ходи в правде наголо, с открытым лицом, а масок и иллюзий — не желаю! Докажи свое право на хорошее слово, что ты в него посвящен и его достоин, а грязным хайлом чистых слов произносить не моги, не смей!.. Ах, русские люди! Какие мы удивительные люди!
Ну где ты — в Германии, Франции, Англии — подобную публику встретишь?
Аухфиш смеялся:
— В южной Италии и в Испании, говорят, актеры боятся изображать злодеев театральных, потому что в них вот такие господа — вроде твоего Аристонова — иногда стреляют из револьверов.
Берлога воскликнул:
— Непременно, обязательно надо его свести с Силою Хлебенным!.. Это — как раз для Силы тип!.. Сила в него вклеплется, — и не расстанется с ним. Ах, русские люди! трогательные! хорошие русские люди!
Ванька Фернандов был до некоторой степени прав, когда уверял Машу Юлович, что на первом представлении «Крестьянской войны» Наседкина «забила» Берлогу. Интересное новое выступило рельефом вперед интересного старого, к совершенству которого давно привыкли и от которого меньше, чем оно дало, публика и не ожидала. Этот перевес успеха с почтительным удивлением отметили и рецензии, не исключая статьи Самуила Аухфиша. На втором спектакле Наседкина была, пожалуй, еще ярче, чем в первый раз. Но, начиная с третьего, молодая певица, как будто немножко «сдала», а в четвергом сдала уже сильно. Успех она продолжала иметь огромный, пресловутым «do» на восемь тактов блистала и заливалась со свободою и уверенностью опыта уже удачно прошедшего и счастливо повторенного. Однако не только артисты, хор, музыканты оркестра, но даже те из публики, кто слыхал Наседкину раньше, замечали, что молодая артистка ведет партию вяло, с неохотою, будто через силу, будто ей совсем не до того, что она поет…
— Лиза! Не стойте манекеном! — шепчет ей в паузах раздосадованный, огорченный Берлога.
Она взглянет испуганно, рванется, наддаст, «нажмет педаль» — даст две-три прекрасных фразы, а там, глядь, опять увяла. Вся тяжесть оперы легла на плечи одного Фра Дольчино. Берлога из кожи вон лез, чтобы выручить спектакль и поддержать свою ослабевшую партнершу, — взвинтился страшно, был воистину велик, потрясал…
— Лиза! Что с вами? Вы больны?
Она глядела со страхом и злобою.
— Нисколько… С чего вы взяли? Как всегда…
В антрактах она не допускала теперь в уборную свою никого, кроме портних, парикмахера да полугорничной-полукомпаньонки — пожилой девицы из дальних родственниц, недавно выписанной из Севска либо Брянска за солидность, степенность и молчаливую преданность. Даже ближайшим друзьям — Берлоге, Мешканову — не отворяла. Постучалась Светлицкая.
— Лиза! Вам нехорошо? Вы плачете?
— И не думаю.
— Но я рыдания слышу. У вас истерика?
— Воображение… Горло содою полощу… Анна Трофимовна, откройте Александре Викеньтевне.
Светлицкая вошла — и обмерла, увидав в зеркале страшное, с запавшими глазами лицо ученицы своей, над которым Елизавета Вадимовна уже деятельно работала заячьею лапкою, но еще не успела вполне овладеть им.
