— Армяне? Армяне больше торговать. Но я скажу вам: хоть сам я и грузин, но все-таки армяне самый первый народ на Кавказе, самый умный и работать любит. Армянин всегда работает и больше всех работает. А грузин разный — один работает, другой нет, грузины все разный…
— Да, вот о грузинах, — подхватил я его слова. — Что ж, вот абхазцы и аджарцы — тоже грузины.
Он снисходительно улыбнулся, как взрослые улыбаются, когда ребенок спросит: «А что небо, мамочка, из бумаги сделано?»
Он перевел дух, промолчал несколько секунд для выдержки и размеренно, строго сказал:
— Я вижу, вы национальный политика слаб. А я национальный политика силен человек, я вам скажу — позвольте знать ваш имя?
— Я сказал.
— Позвольте знать ваш занятья? Я сказал, что пишу.
— Очинь харош. Очинь харош. Только плох, что вы писатель, а национальный политика не знаете — эта нельзя… Патаму что абхаз сам по
— Русский…
— Вот потому я имел до вас особый симпатии… Я сразу вас считал как товарищ, потому грузин всегда любит русский товарищ.
— Да, уме тут как раз, — подтвердил я ему любимую грузинскую мысль, — я и сам люблю грузин, хороший народ.
Соломоныч вовсе просиял и повеселел.
— Но грузин разный, всех любить тоже нельзя.
— Конечно.
— Всех нельзя. Потом я вам скажу: в Кахетии живут кахетины-грузины, потом есть карталинцы — в Карта-линии, есть имеретины — эти около Кутаиса… А вот от Кутаиса в сторону есть озургеты — знаешь Озургет?
— Знаю… За Чаквой, что от Батума?
— А вот, за Чаквой… Там живут грузины и называются гурийцы. Ной Джордания— оттуда, профессор Map — оттуда. Профессор Map знает двадцать шесть языков, а он оттуда. Оттуда много бальшой народ… Хоть он, Джордания, ошибся, он не умел бороться верно, но он большой человек…
Я сидел и слушал. Я только поддакивал или подсказывал, мне хотелось послушать собеседника. Телеграмма лежала перед нами, но что же так уж торопиться — обождет, успеет. А он, Соломоныч, по правде сказать, и вовсе забыл про цель моего прихода. Он отодвинул в сторону все дела, облокотился на стол, и видно было, что готов он еще проговорить с час и два и больше.
— Я тоже гуриец, — сообщил он мне. — Я это говорю не затем, чтоб хвалиться, а просто затем, что у нас гурийцы самый первый народ изо всех грузин… Кахетинцы — эти драться молодцы: когда они сидят в окопах, их никогда не выбьеш, они молодцы. А у нас — у нас много умных людей. Умный и Джордания, а оказался почти дурак — разве можно быть меньшевиком? Вы читали статью?
— Какую? — спрашиваю.
— А как за границей рабочие меньшевики, которые убежали из Грузии, как они за советскую власть.
Я статью эту не читал.
Он живо достал номер «Зари Востока» и прочел мне передовицу, где об этом говорилось. Потом с большим подъемом хлопнул по газете и сказал:
— Только глупый дурак может сказать, что не надо советской власти. Вы партийный?
— Партийный, — говорю.
— А я вот беспартийный, я спец, но я вижу, как заботится о спецах советской власть. Мне немножко мало жалованья, это верно, я еще тридцать процентов нагрузки имею, и всего это сорок два рубля — это мало, я знаю. Потом квартира бесплатный, а у меня семья пять душ… Но все-таки я знаю, что меня тут ценят и любят как спеца. Мы все директивы из Москвы, прямо от вас получаем, потому что наркомпочтель у нас один — товарищ Смирнов. Почта везде одна, и как еще, например, армия или морское дело, телеграф, железная дорога… Это все одно… У нас кругом
— Куда? — не понял я.
— На прудок. Тут прудок у моря, и там Ваня Лам-шидзе. Мы у него кипиановски выпьем, а?
— Так, а телеграмму-то?
— Ах, да, телеграмму 1-спохватился он. — Это мы сейчас же.
Взял он телеграмму, наклеил ее на бланк, стал подсчитывать слова:
