Том 5. 1967–1968 полностью

На другое утро, едва проснувшись, я тотчас почувствовал, как все горько и безнадежно. Эдик в одних трусах сидел за столом, подперев руками взлохмаченную голову, а перед ним, на листе газеты, поблескивали детали разобранного до винтика реморализатора. Сразу было видно, что Эдику тоже гадко и безнадежно.

Отшвырнув одеяло, я спустил ноги на пол, вытащил из кармана куртки сигарету и закурил. В других обстоятельствах этот нездоровый поступок вызвал бы немедленную и однозначную реакцию Эдика, не терпевшего расхлябанности и загрязненного воздуха. В других обстоятельствах я и сам бы не решился курить натощак при Эдике. Но сегодня нам было все равно. Мы были разгромлены, мы висели над пропастью.

Во-первых, мы не выспались. Это первое, как выразился бы Модест Матвеевич. До трех часов ночи мы угрюмо ворочались в постелях, подводя горькие итоги, открывали окна, закрывали окна, пили воду, а я даже кусал подушку.

Мало того, что мы оказались бессильны перед этими канализаторами. Это было бы еще ничего. В конце концов, нас никто никогда не учил, как с ними обращаться. Были мы еще жидковаты, да и зеленоваты, пожалуй.

Мало того, что все надежды получить хотя бы наш Черный Ящик и нашего Говоруна развеялись в дым после вчерашней исторической беседы у подъезда гостиницы. В конце концов, противник обладал таким мощным оружием, как Большая Круглая Печать, и нам нечего было ей противопоставить.

Но речь теперь шла о всей нашей дальнейшей судьбе.

Исторический разговор у подъезда происходил примерно так. Едва я подогнал запыленную машину к гостинице, как на крыльце возник из ничего непривычно суровый Эдик.

Эдик. Простите, Лавр Федотович, не можете ли вы уделить мне несколько минут?

Лавр Федотович (сопит, облизывает комариные волдыри на руке, ждет, пока ему откроют дверцу машины).

Хлебовводов (сварливо). Прием окончен.

Эдик (сдвигая брови). Я хотел выяснить, когда будут исполнены наши заявки.

Лавр Федотович (Фарфуркису). Пиво – это от слова «пить».

Хлебовводов (ревниво). Точно так! Народ любит пиво.

Все (лезут из машины).

Комендант (Эдику). Да вы не волнуйтесь, в следующем же году рассмотрим ваши заявочки…

Эдик (внезапно осатанев). Я требую прекратить волокиту! (Встает в дверях, мешая пройти.)

Лавр Федотович. Грррм… Затруднение? Товарищ Хлебовводов, устраните.

Эдик (зарываясь). Я требую немедленного удовлетворения наших заявок!

Я (уныло). Да брось ты, безнадюга все это…

Комендант (испуганно). Христом-богом… Пресвятой богородицей Тьмускорпионской… Молю…

Безобразная сцена. Хлебовводов, остановленный Эдиком, измеряет его взглядом с головы до ног. Эдик поспешно сбрасывает излишки ярости в виде маленьких шаровых молний. Вокруг собираются Любознательные. Возглас из открытого окна: «Дай ему! Чего смотришь! По луковке!» Фар-фурки с что-то торопливо шепчет Лавру Федотовичу.

Лавр Федотович. Грррм… Есть мнение, что нам надлежит решительнее продвигать нашу талантливую молодежь. Предлагается: товарища Привалова утвердить в должности шофера при Тройке, а товарища Амперяна назначить врио товарища заболевшего Выбегаллы с выплатой ему разницы в окладе. Товарищ Фарфуркис, подготовьте проект приказа. Копию – вниз. (Идет на Эдика.)

Врожденная вежливость Эдика берет верх над всем прочим. Он уступает дорогу и даже открывает дверь перед пожилым человеком.

Я (ошеломлен, плохо вижу и плохо слышу).

Комендант (радостно пожимая мне руку). С повышением вас, товарищ Привалов! Вот все и уладилось…

Лавр Федотович (задержавшись в дверях). Товарищ Зубо!

Комендант. Слушаю!

Лавр Федотович (шутит). Была вам, товарищ Зубо, сегодня баня, так сходите вы теперь сегодня в баню!

Жуткий хохот удаляющейся Тройки.

Вспомнив эту сцену, вспомнив, что отныне и надолго мне суждено быть шофером при Тройке, я раздавил окурок и прохрипел:

– Надо удирать.

– Нельзя, – сказал Эдик. – Позор.

– А оставаться – не позор?

– Позор, – согласился Эдик, – но мы – разведчики. Нас никто пока не освобождал от наших обязанностей. Надо стерпеть нестерпимое. Надо, Саша! Надо умыться, одеться и идти на заседание.

Я застонал, но не нашел, что возразить.

Мы умылись и оделись. Мы даже позавтракали. Мы вышли в город, где все люди были заняты полезным, нужным делом. Мы угрюмо молчали, мы были жалки.

У входа в Колонию на меня вдруг напал из-за угла старикашка Эдельвейс. Эдик выхватил рубль, но это не произвело обычного действия. Материальные блага старикашку более не интересовали, он жаждал благ духовных. Он требовал, чтобы я включился в качестве руководителя в работу по усовершенствованию его эвристического агрегата и для начала составил бы развернутый план такой работы, рассчитанный на время его, старикашки, учебы в аспирантуре.