Пока комендант отыскивал следующее дело, я смотрел на полковника. Руки его непрерывно подергивались во сне: то ли он включал третью скорость, то ли скребницей чистил своего боевого коня. Я смотрел на него и все пытался представить боевой путь и послужной список человека, которому не менее восьмидесяти лет, который дослужился до полковника и ухитрился за все это астрономическое время выслужить всего три юбилейные медали «XX лет РККА», «XXX лет Советской армии» и «40 лет Вооруженных сил». Вероятно, все дело было в его экзотической военной специальности. В самой идее мотокавалерии чудилось мне нечто фантастическое. То мне представлялись приземистые бронетранспортеры, над клепаными бортами которых торчали оскаленные лошадиные пасти и осанисто возвышались чубатые всадники в бурках и с пиками перёд себя. То эта картина заслонялась зрелищем совсем уже апокалиптическим: по полю брани лихо разворачивается в лаву табун лошадей, оседланных мотоциклистами на мотоциклах, и все мотоциклы как один – на третьей скорости… Но тут я вспомнил, что полковник был современником и, может быть, даже участником первых успехов авиации и дирижаблестроения, и тогда привиделись мне гигантские баллоны, из гондол которых, брыкаясь и ржа, сыплются на головы ошеломленного противника кавалерийские эскадроны на парашютах…
– Следующий, – произнес Лавр Федотович. – Доложите, товарищ Зубо.
– Дело номер второе, – зачитал комендант. – Фамилия: прочерк. Имя: прочерк. Отчество: прочерк. Кличка: Кузьма.
Я вздрогнул. Вот и нашему Кузьке настал черед. «Эдик, – шепотом позвал я. – Ты здесь?» – «Здесь», – отозвался Эдик. «Ты не уходи, Эдик, – попросил я. – Кузьку надо спасти…»
– Год и место рождения, – продолжал комендант. – Не установлено. Вероятно, Конго.
– Он что, немой, что ли? – благодушно осведомился Хлебовводов.
– Говорить не умеет, – ответил комендант. – Только квакает.
– От рождения такой?
– Надо полагать, да.
– Наследственность, стало быть, плохая, – проворчал Хлебовводов. – Оттого он и в бандиты подался… Судимостей много?
– У кого? – спросил ошарашенный комендант. – У меня?
– Да нет, почему – у тебя? У этого… у бандита. Как его там по кличке? Васька?..
– Протестую, – нетерпеливо сказал Фарфуркис. – Товарищ Хлебовводов исходит из предвзятого мнения, что клички бывают только у бандитов. Между тем в инструкции в параграфе восьмом главы четвертой части второй предлагается наделять кличкой необъясненное явление, которое идентифицируется как живое существо, не обладающее разумом.
– А! – сказал Хлебовводов разочарованно. – Собака какая-нибудь. А я думал – бандит… Это когда я заведовал кассой взаимопомощи театральных деятелей при ВТО, был у меня кассир…
– Я протестую! – плачущим голосом закричал Фарфуркис. – Это нарушение регламента! Так мы до ночи не кончим!
Хлебовводов поглядел на часы.
– И верно, – сказал он. – Извиняюсь, увлекся. Валяйте, браток, где ты там остановились?
– Пункт пятый, – прочитал комендант. – Национальность: птеродактиль.
Все содрогнулись, но время поджимало, и никто не сказал ни слова.
– Образование: прочерк, – продолжал читать комендант. – Знание иностранных языков: прочерк. Профессия и место работы в настоящее время: прочерк. Был ли за границей: вероятно, да…
– Ох, это плохо! – пробормотал Хлебовводов. – Плохо это! Ох, бдительность… Птеродактиль, говорите? Это что же – белый он? Черный?
– Он, как бы это сказать, сероватый такой, – объяснил комендант.
– Ага, – сказал Хлебовводов. – И говорить не может, только квакает… Ну ладно, дальше.
– Краткая сущность необъясненности: считается вымершим пятьдесят миллионов лет назад.
– Сколько? – переспросил Фарфуркис.
– Пятьдесят миллионов тут написано, – несмело сказал комендант.
– Несерьезно все это как-то, – пробормотал Фарфуркис и поглядел на часы. – Да читайте же, – простонал он. – Дальше читайте!
– Данные о ближайших родственниках: вероятно, все вымерли. Адрес постоянного местожительства: Китежград, Колония необъясненных явлений.
– Прописан? – строго спросил Хлебовводов.
– Да вроде как бы прописан, – ответил комендант. – Как заявился он, как занесли его в книгу почетных посетителей, так с тех пор и пребывает. Прижился Кузьма. – В голосе коменданта послышались нежные нотки: Кузьке он покровительствовал.
– У вас все? – осведомился Лавр Федотович. – Тогда есть предложение вызвать дело.
Других предложений не было, комендант отдернул штору на окне и ласково позвал:
– Кузь-Кузь-Кузь-Кузь… Вон, сидит на трубе, паршивец, – произнес он нежно. – Стесняется… Стеснительный он очень. Ку-у-узь! Кузь-Кузь-Кузь… Летит, жулик, – сообщил он, отступая от окна.
Послышался кожистый шорох и свист, огромная тень на секунду закрыла небо, и Кузька, трепеща распахнутой перепонкой, плавно опустился на демонстрационный стол. Сложив крылья, он задрал голову, разинул длинную зубастую пасть и тихонько квакнул.
– Это он здоровается, – пояснил комендант. – Ве-е-ежливый, сукин кот, все как есть понимает.
