А костюмерша уже подошла, подала мне пилотку, планшет, расстегнула на вороте верхнюю пуговицу, поправила на груди медаль «За отвагу», чуть ослабила пояс.
– Так он носил.
И вдруг я заметил, что у суровой старушки руки дрожат от волнения. Я для нее был чужим и ненужным, она занималась не мной, а костюмом, как занималась им прежде, готовя к съемке Макарыча. И на лицо мое она не смотрела, боясь, что разрушит иллюзию.
– Брюки немного висят... – сказал я ассистенту.
– Это нормально. Василий Макарыч носил форму небрежно. То есть свободно. В характере... – он оглядел меня еще раз и пригласил: – Идемте в гримерную.
А в коридоре Виктор шел рядом со мной, забегая вперед, и шептал торопливо:
– Походка у него была чуть свободнее... Ноги – носками наружу, шагал чуть вразброс...
Да знаю я, знаю, уже двадцать лет знаю эту походку, еще с института!
– Вот посмотрите... – второй режиссер протянул мне какую-то фотографию – Узнаете?
На фотографии был Шукшин, снятый в профиль.
– Нет, это не он. Один инженер. Правда, похож?
– Копия!
– Вот эти письма получены нами за месяц, они отовсюду идут. Люди советуют и предлагают знакомых, похожих на Шукшина. Но нужен актер.
Пока ждал Бондарчука, вышел на площадку лестницы покурить. Услышал шаги. Кто-то подшаркивающей походкой, трудно дыша, поднимался сюда. Я шевельнулся – и сразу раздался глубокий сдавленный стон. Полная женщина стояла на лестнице, держась за перила, расширив глаза.
– Что с вами? – я кинулся к ней, подхватил ее под руку, забыв, что в одет в костюм Шукшина и покрашен.
Женщина молча вгляделась в меня, отстранилась и, вяло отмахиваясь, оглядываясь, осторожно нащупывая ступени, стала спускаться обратно. И только тут до меня докатило, что я своим видом уже начинаю вводить людей в заблуждение. Нет, нельзя гулять здесь в шукшинской одежде. Я загасил сигарету, и в этот момент мня позвали в кабинет.
Я оробел. Стало страшно входить в кабинет. В ушах еще слышался стон женщины. Хоть бы отвергли меня, забраковали походку, фигуру, лицо!
Но вот проклятая актерская сущность: как только я шагнул в кабинет, что-то во мне перестроилось. Что-то неуловимое и неподвластное разуму, воле, тайный инстинкт незаметно включил механизм поведения – тело сразу же выпрямилось. Руки полезли в карманы, в коленях появилась упругость, глаза почему-то прищурились...
Так и стоял я перед Бондарчуком, смело глядел на него, совсем не испытывая никакого волнения, которое как-то само собой улеглось, и боковым, дополнительным зрением видел, что ассистент доволен. Радость удачи светилась в глазах режиссера, словно бы он возродил Шукшина.
– Будем готовиться к съемке.
– А материал покажут? Я ведь не знаю, как он играл...
– Это не нужно, – и Бондарчук, извинившись, ушел продолжать худсовет.
Я возвратился домой, в Ленинград. Выход был только один – готовиться к съемке. Но – как? Что готовить? Выучил текст для начала – его было все-таки много. Два эпизода. Вернее один эпизод целиком, другой кусок – вставка в отснятый на «натуре» эпизод – наивная попытка Лопахина соблазнить молодую хозяйку и, расположив к себе женщину, получить обед для товарищей. Что мне играть? Роль Лопахина? Шукшина? Или Лопахина в исполнении Шукшина (вспомнилось: «Он в нашем фильме просто необыкновенный!»)? Но почему Бондарчук решил не показывать мне пленку с Лопахиным? Ладно. В конце концов, может быть, это и неважно, как Шукшин играл свою роль, но важно другое, как он сыграл бы оставшиеся эпизоды? А этого никто знать не может.
Роль и сама по себе сложная, но исполнять ее, не отклоняясь от Шукшина, от его удивительной, неповторимой актерской манеры, отлично знакомой всем зрителям...Тут надо понять: речь идет не о качестве исполнения роли как таковой, а именно о шукшинской манере. Работа многоступенчатая: нужно сначала войти в индивидуальность самого Шукшина или хотя бы приблизиться к ней, а уж потом – через посредство ее – входить в характер того человека, которого он создавал...
Было отчего прийти в отчаяние. Как подступиться к этой работе? Прежде всего – успокоиться. Ведь постановщик, наверное, знал, что делает. Он сказал мне: получится. Значит, уверен. Необходимо сначала учесть, что есть общего у меня с Шукшиным. Он – сибиряк, и я – сибиряк. Даже во внешности есть что-то сходное: та же скуластость хотя бы. Правда, Шукшин был худощав, а я у себя вижу в зеркале щечки. Стало быть, надо худеть. Но это ли главное?
Я должен приблизиться к Шукшину. Сосредоточиться и вспомнить все, что знаю о нем. Жаль, мы все-таки редко встречались. Я знаю его не по совместной работе, по институту. Помню его молодым и здоровым. Шукшин на четыре года был старше меня, но на два курса моложе.
