– У меня пестик под подушкой, – сказала Люба.
Егор пошел на место.
– Поше-ол... На цыпочках. Котяра, – сказала еще старуха. – Думает, его не слышут. Я все слышу. И вижу.
– Фраер!.. – злился шепотом Егор за цветастой занавеской. – Отдохнуть душой!.. Телом!.. Фраер со справкой!
Он полежал тихо... Перевернулся на другой бок.
– Луна еще, сука!.. Как сдурела, – он опять перевернулся. – Круговую оборону заняли, понял! Кого охранять, спрашивается?
– Не ворчи, не ворчи там, – миролюбиво уже сказала старуха. – Разворчался.
И вдруг Егор громко, отчетливо, остервенело процитировал:
– Ее нижняя юбка была в широкую красную и синюю полоску и казалась сделанной из театрального занавеса. Я бы много дал, чтобы занять первое место, но спектакль не состоялся, – пауза. И потом в тишину из-за занавески полетело еще – последнее, ученое: – Лихтенберг! Афоризмы!
Старик перестал храпеть и спросил встревоженно:
– Кто? Чего вы?
– Да вон... ругается лежит, – сказала старуха недовольно. – Первое место не занял, вишь.
– Это не я ругаюсь, – пояснил Егор. – А Лихтенберг.
– Я вот поругаюсь, – проворчал старик. – Чего ты там?
– Это не я! – раздраженно воскликнул Егор. – Так сказал Лихтенберг. И он вовсе не ругается, он острит.
– Тоже, наверно, булгахтер? – спросил старик не без издевки.
– Француз, – откликнулся Егор.
– А?
– Француз!
– Спите! – сердито сказала старуха. – Разговорились.
Стало тихо. Только тикали ходики.
И пялилась в окошки луна.
Наутро, когда отзавтракали и Люба с Егором остались одни за столом, Егор сказал:
– Так, Любовь... Еду в город заниматься эки... ров... экипировкой. Оденусь.
Люба спокойно, чуть усмешливо, но с едва уловимой грустью смотрела на него. Молчала, как будто понимала нечто большее, чем то, что ей сказал Егор.
– Ехай, – сказала она тихо.
– А чего ты так смотришь? – Егор и сам засмотрелся на нее, на утреннюю, хорошую. И почувствовал тревогу от возможной разлуки с ней. И ему тоже стало грустно, но он грустить не умел – он нервничал.
– Как?
– Не веришь мне?
Люба долго опять молчала.
– Делай как тебе душа велит, Егор. Что ты спрашиваешь – верю, не верю?.. Верю я или не верю – тебя же это не остановит.
Егор нагнул свою стриженую голову.
– Я бы хотел не врать, Люба, – заговорил он решительно. – Мне всю жизнь противно врать... Я вру, конечно, но от этого... только тяжелей жить. Я вру и презираю себя. И охота уж добить свою жизнь совсем, вдребезги. Только бы веселей и желательно с водкой. Поэтому сейчас я не буду врать: я не знаю. Может, вернусь. Может, нет.
– Спасибо за правду, Егор.
– Ты хорошая, – вырвалось у Егора. И он засуетился, хуже того, занервничал. – Повело!.. Сколько ж я раз говорил это слово. Я же его замусолил. Ничего же слова не стоят! Что за люди!.. Дай, я сделаю так, – Егор положил свою руку на руку Любы. – Останусь один и спрошу свою душу. Мне надо, Люба.
– Делай, как нужно. Я тебе ничего не говорю. Уйдешь, мне будет жалко. Жалко-жалко! Я, наверно, заплачу... – у Любы и теперь на глазах выступили слезы. – Но худого слова не скажу.
Егору вовсе стало невмоготу: он не переносил слез.
– Так... Все, Любовь. Больше не могу – тяжело. Прошу пардона.
И вот шагает он раздольным молодым полем... Поле не паханное, и на нем только-только проклюнулась первая остренькая травка. Егор шагает шибко. Решительно. Упрямо. Так он и по жизни своей шагал, как по этому полю, – решительно и упрямо. Падал, поднимался и опять шел. Шел – как будто в этом одном все исступление, чтобы идти и идти, не останавливаясь, не оглядываясь, как будто так можно уйти от себя самого.
И вдруг за ним – невесть откуда, один за одним – стали появляться люди. Появляются и идут за ним, едва поспевают. Это все его дружки, подружки, потертые, помятые, с бессовестным откровением в глазах. Все молчат. Молчит и Егор – шагает. А за ним толпа все прибывает... И долго шли так. Потом Егор вдруг резко остановился и, не оглядываясь, с силой отмахнулся от всех и сказал зло, сквозь зубы:
– Ну, будет уж! Будет!
Оглянулся. Ему навстречу шагает один только Губошлеп. Идет и улыбается. И держит руку в кармане. Егор стиснул крепче зубы и тоже сунул руки в карманы... И Губошлеп пропал.
...А стоял Егор на дороге и поджидал: не поедет ли автобус или какая-нибудь попутная машина – до города.
Одна грузовая показалась вдали.
Работалось и не работалось Любе в тот день... Перемогалась душой. Призналась нежданно подруге своей, когда отдоились, молоко увезли и они выходили со скотного двора:
– Гляди-ка, Верка, присохла ведь я к мужику-то, – сказала и сама подивилась. – Ну, надо же! Болит и болит душа – весь день.
– Так а совсем уехал-то? Чего сказал-то?
– Сам, говорит, не знаю.
– Да пошли ты его к черту! Плюнь. Ка-кой! «Сам не знаю». У него жена где-нибудь есть. Что говорит-то?
– Не знаю. Никого, говорит, нету.
