– Мы с тобой будем заводить, – тормошил он лысого мужика, – а вы, как я махну, будете петь «бом-бом». Пошли:
Егор махнул, но группа «бом-бом» не поняла.
– Ну, чего вы?! Я же сказал: как махну, так «бом-бом».
– Дак ты махнул, а сам поешь...
– Наступай! Я от того и завыл, что вроде слышу, как на колокольне бьют. Тоска меня берет по родине... И я запел потихоньку. А вы свое: «бом-м, бом-м». Вы и знать не знаете, как я здесь тоскую, – это не ваше дело.
– Вроде в тюрьме человек сидит – тоскует, – подсказал Михайлыч. – Или в плену где-нибудь.
– В плену какие церкви? – возразили на это.
– Как же? У них же там тоже церкви есть. Не такие, конечно, но все одно – церква, с колоколом. Верно же, Георгий?
– Да пошли вы!.. Только болтать умеете, – вконец рассердился Егор. – Во-от начнут говорить! И говорят, и говорят... Чего вы так слова любите? Что за понос такой словесный?!
– Ну, давай. Ты не расстраивайся.
– Да как же не расстраиваться? Говоришь вам, а вы... Ну, пошли:
– Бо-м, бо-ом, бо-о-ом... – вразнобой «забили на колокольне», все спутали и погубили.
Егор махнул рукой и ушел в другую комнату. На пороге остановился и сказал безнадежно:
– Валяйте любую. Не обижайтесь, но я больше не могу с вами. Гуляйте. Можете свой родной «камыш» затянуть.
Группа «бом-бом» да все, кто тут был, растерянно помолчали... Но вина и всевозможной редкой закуски за столом было много, поэтому хоть и погоревали, но так, больше для очистки совести.
– Чего он?
– А вы уже тоже – «бом-бом» не могли спеть! – упрекнул всех Михайлыч. – Чего там петь-то!
– Да разнобой вышел...
– Это Кирилл вон... Куда зачастил?
– Кто зачастил? – оскорбился Кирилл. – Я пел нормально – как вроде в колокол бьют. Я же понимаю, что там не надо частить. Колокол, его еще раскачать надо.
– А кто зачастил?
– Да ладно, чего теперь? Давайте, правда, – он же велел гулять.
– Оно, конечно, того... вроде не заслужили, но с другой стороны, а если я не пою? Какого я хрена буду рот разевать, если у меня сроду голоса не было?
Егор, недовольный, полулежал на диване, когда вошел Михайлыч.
– Георгий, ты уж прости – не вышло у нас... с колоколами-то.
Егор помолчал... И капризно спросил:
– А почему они все такие некрасивые?
Михайлыч даже растерялся.
– Дак это... Георгий, красивые-то все – семейные, замужем. А я одиноких собрал, ты же сам велел.
Егор еще некоторое время сидел. И лицо его стало опять светлеть. Похоже, встрепенулась, вспомнилась в душе его какая-то радость.
– Ты можешь такси вызвать?
– Могу.
– До Ясного. Я заплачу, сколько он хочет. Звони! – Егор встал, сбросил халат, надел пиджак и поправил галстук.
– А зачем в Ясное-то?
– У меня там друг, – и опять стал взволнованно ходить. – Душа у меня... наскипидаренная какая-то, Михайлыч. Заведет она меня куда-нибудь. Как волю почует, так места себе не могу найти. Звони, звони! Сколько ты собрал людей?
– Пятнадцать. С нами – семнадцать. А что?
– Вот тебе две сотни. Всем дать по червонцу, себе остальные. Не обмани! Я заеду узнаю.
– Да что ты, Георгий!..
И вот Георгий летел светлой лунной ночью по доброму большаку – в село, к Любе.
«Ну, что это, что это? – пытал себя Егор. – Что это я?» Беспокойство и волнение овладели им. Он уже забыл, когда он так волновался из-за юбки.
– Ну, как там... насчет семейной жизни? – спросил он таксиста. – Что пишут новенького?
– Где пишут? – не понял тот.
– Да вообще – в книгах...
– В книгах-то понапишут, – недовольно сказал таксист. – В книгах все хорошо.
– А в жизни?
– А в жизни... Что, сам не знаешь, как в жизни?
– Плохо, да?
– Кому как.
– Ну, тебе, например?
Таксист пожал плечами – очень похоже, как тот парень, который продал Егору магнитофон.
– Да что вы все какие-то!.. Ну, братцы, не понимаю вас. Чего вы такие кислые-то все? – изумился Егор.
– А чего мне тут – хихихать с тобой? Ублажать, что ли, тебя?
– Да где уж ублажать! Ублажать – это ты свою бабу ублажай. И то ведь – суметь еще надо. А то полезешь к ней, а она скажет: «Отойди, от тебя козлом пахнет».
Таксист засмеялся.
– Что, тебе говорили так?
– Нет, я сам не люблю, когда козлом пахнет. Давай-ка маленько опустим стекло.
Таксист глянул на Егора, но смолчал.
А Егор опять вернулся к своим мыслям, которые он никак не мог собрать воедино, – все в голове спуталось из-за этой Любы.
Подъехали к большому темному дому. Егор отпустил машину. И вдруг оробел. Стоял с бутылками коньяка у ворот и не знал, что делать. Обошел дом, зашел в другие ворота – в ограду Петра, поднялся на крыльцо, постучал ногой в дверь. Долго было тихо, потом скрипнула избяная дверь, легко – босиком – прошли по сеням, и голос Петра спросил:
– Кто там?
– Я, Петро. Георгий, Жоржик...
Дверь открылась.
– Ты чего? – удивился Петро. – Выгнали, что ли?
– Да нет... Не хочу будить. Ты когда-нибудь «Рэми-Мартин» пил?
Петро долго молчал, всматривался в лицо Егора.
– Чего?
– «Рэми-Мартин». Двадцать рублей бутылка. Пойдем врежем в бане?
– Пошто в бане-то?
– Чтоб не мешать никому.
– Да пойдем на кухне сядем...
– Не надо! Не буди никого.
