Шквал аплодисментов потряс стены «Метрополя». И еще не стихли аплодисменты, не улегся радостный шум, как французский распорядитель взял Марию за локоток и мягко вытолкнул в ослепительно сверкающий зал.
– Контес[31] Мари Мерзловска!
Имя ее ничего не сказало ни русским, ни французам. Но французы горячо зааплодировали, потому что она была прекрасна и потому что приняли ее за свою, а русские из вежливости, потому что ее представили как француженку…
В глубине губернаторского дворца часы пробили дважды.
«Боже мой, но как же уснуть?» – в отчаянии подумала Мария. Закрыла глаза, и опять против ее воли поплыл в памяти тот прекрасный и единственный в своем роде бал, давший ей представление о многом и о многих, позволивший естественно соприкоснуться с людьми, которые сыграли значительную роль в ее дальнейшей жизни. Было бы преувеличением утверждать, что на этом балу Мария блистала в роли первой красавицы. Красивых девушек и женщин хватало, но и она была заметна: оригинальным нарядом, свободой поведения подлинной аристократки, конечно же, своей несомненной красотой, но главное, тем, что не лезла в карман за словом – это отметили все, многих русских ее остроумие подтолкнуло к тому, чтобы они сделали первый шаг ей навстречу как ровне. Например, когда шестидесятитрехлетняя, но все еще колкая госпожа Гиппиус, скосив лорнет, язвительно спросила ее по-французски:
– А что вы делаете, помимо посещения танцулек и званых вечеров, графиня?
Она ответила также по-французски:
– Я делаю танки.
– В смысле: танкетки на ноги? Что-то летнее?
– Нет, в смысле – стальные танки на гусеничном ходу, которые стреляют. Я математик-прикладник и работаю инженером на заводе «Рено».
– О, Димитрий, как это мило! – обратилась мадам Гиппиус к мужу по-русски и как-то стушевалась, не нашлась, чем еще подколоть Марию.
Вообще говоря, обстановка была наэлектризованная, нервная, в основном за счет ершистости русских – ущемленные достоинства, уязвленные самолюбия, гордыня беззащитной бедности так и сталкивались, казалось, в самом воздухе, только искры летели. Было очень мало таких, что вели себя не пыжась, спокойно и запросто – как правило, это были люди или очень богатые, или очень знаменитые.
Зинаида Николаевна Гиппиус тут же подвела Марию к правнучке Пушкина графине Анастасии де Торби, проживавшей постоянно в Лондоне, но в эти дни оказавшейся в Париже.
– Вы здесь первая красавица, – сказала Марии сама еще очень моложавая и очень красивая графиня Анастасия.
– Ну что вы! – И Мария ответила ей любимой присказкой своей мамы Анны Карповны: – Я не первая. Я вторая. А первых много!
Ее ответ вызвал дружный, облегчающий душу смех всех тех, кто был рядом. А рядом были и Бунин, и Куприн, и молодые поэты, и сам Шаляпин. Как раз в эту минуту подошли Сергей Дягилев с Лифарем – здесь, в этом кружке, центром была правнучка Пушкина. Так волшебно для каждого русского было имя ее прадеда, так притягательно, что перед ним почтительно склоняли головы все другие русские таланты и даже гении, как признанные, так и непризнанные.
Графиня де Торби сказала свою фразу о том, что Мария – первая красавица, на французском языке.
А Мария ответила ей на чистейшем русском, чем окончательно ошеломила собравшихся, которые числили ее француженкой.
Тут подошла к их кружку и сама Коко Шанель – маленькая, сухонькая, бесцеремонная.
– Цепь на поясе – ваша идея? – С ходу спросила она Марию.
– Нет, – ничуть не смутившись, отвечала Мария, – моей младшей сестры.
– У вас есть стиль, – как изделие, оглядев Марию с головы до пят и поведя крупным носом, решила Шанель. – Для француженки это большая редкость, по себе знаю.
– Спасибо. Я русская. Но платье из вашего материала…
– Вижу. Художник-то у меня русский… – Коко Шанель прошла дальше, не оглядываясь.
Их мимолетный разговор успели заснять газетчики. И в одной из известных парижских газет, в отчете с первого франко-русского бала, появилась фотография с подписью: «Коко Шанель одобряет экстравагантный наряд русской графини Мари Мерзловска». Этого хватило для многого, в том числе и для перехода Марии с танкового завода в мир моды, и для ее участия в конкурсе красоты. Во всяком случае, многие русские и французы запомнили Марию именно по этой фотографии.
Еще один удивительный разговор коснулся Марииных ушей на балу. Какие-то две старушки в седых букольках тихо говорили между собой – то что называется по-русски – судачили. На Марию они не обратили никакого внимания, думали, что она француженка.
– И что я вам скажу, Мария Петровна, ведь мне точно известно, что Керенский одумался и дал из секретных фондов два миллиона золотом, чтобы спасти царя и семью, вывезти их за кордон. Собралась группа офицеров, деньги они получили через Вороновича…
– Ну и что дальше?
– Дальше? Все, что вы знаете… пропили, прокутили…
– Два мильона нельзя пропить.
– Ну, значит, протрынькали или хапнул кто-то как следует. Вот вам и русское офицерство! Армия разложилась снизу доверху – вот в чем наша беда!
– Да что армия?! Все хороши, милочка!
