Так началось их знакомство с Аграфеной Матвеевной. Речь ее, певучая, растяжечкой, напомнила им матушку Агнию. Только лицо ее было суровое, закрытое, – озабоченно-деловое: лицо русской старухи, привыкшей править делом. Виктор Алексеевич отмечал ее независимый характер и прямоту. Она тут же и сказала, прямо;
– Навряд ли вы, барин, умеете в хозяйстве, молоденькие совсем. Пообглядитесь. Придусь по нраву – при вас останусь… нет – отойду, есть у меня куда. И к вам по присмотрюсь, какой тоже у вас характер. А так, глядеться, нравитесь вы мне.
Когда-то она была дворовой Варвары Петровны Тургеневой, матери писателя. И вот из-под деспотички, какой была ее барыня, остаться такой, без единой черточки рабы! Что ее сохранило так? Виктор Алексеевич понял потом, что сохранило, как многих в народе нашем. Даринька деловито, как бы в тон Матвеевне, сказала:
– И вы мне нравитесь. Я никогда не жила в имении. Буду рада, если останетесь.
– Ну и хорошо, – сказала Матвеевна, – спешить некуда. А хозяйству обучитесь, дело нехитрое. Хозяйство, понятно, не любит сложа руки. Расходу требует, тогда и с лихвой воротится. Потому мальчики и продали, денег нет. И воли захотелось, крылышки подросли. А я как отговаривала… родимый кров бросать. Что у них теперь… ни сбывища, ни скрывища, ни крова, ни пристанища…
Спросила, что сготовить на ужин. Можно и постного подать, – Петровки. Похлебка со свежими грибами, лещике кашей, пирог клубничный… на именины как раз сгадали, Аграфены-Купальницы нонче. Они тут же ее поздравили и на минутку прошли в людскую.
Этот случай, как и происшествие с лилиями, разгласился по городку и оставил след. Аграфена Матвеевна приняла посещение и подарочек – коробку мармелада – так же просто, как только что спрашивала про ужин.
В просторной, чистой людской сидели гости: ямщик Арефа, попадья с дочкой Надей, бывший бурмистр из Спасского и ребята Ютовы. Познакомились, откушали пирога. Падали сумерки, надо было устраиваться. У Дариньки осталось от этого посещения праздничное чувство. Не помешало этому и нечто курьезное, – старший Ютов.
Этот парень, лет двадцати, крепкий, с бородкой а-ля мужик, сидел за столом оперным бандитом: в широкополой шляпе (Матвеевна сказала ему: «Шапку-то бы снял, Костенька, образа-а…»), в красной рубахе, с дубинкой. Знакомясь с Даринькой, буркнул: «Ютов, медик…» – и усмехнулся. Виктор Алексеевич и раньше его видел, и все таким же: так, под народника, мода такая, несколько запоздавшая; но Даринька удивилась: студент, а такой странный. На обычное Виктора Алексеевича «Очень рад» грубовато отозвался: «Ужли рады?.. а остатние две тыщонки привезли?» – «Как же, сейчас получите», – сказал Виктор Алексеевич, а Даринька смутилась. Матвеевна одернула: «Костя, ты бы повежливей…» Гости не дивились на медика, а Матвеевна головой только покачала, молвив: «Да не такой ведь ты, настоящий-то, а так, напущаешь на себя», – «Ну, не серчай, амененница, – сказал добродушно Ютов. – Айда, господа помещики… введу вас во владение».
Даринька не знала, что и думать. Виктор Алексеевич вышутил: «Под Базарова запущаете или под Марка Волохова?» Ютов смущенно рассмеялся: «Да ни под кого: а просто… не люблю условностей». Его брат, лет восемнадцати, нежный лицом и светловолосый, молчал смущенно.
Уже в сумерках ходили они по комнатам. Дом был куда больше, чем показалось Виктору Алексеевичу в первый его приезд. В неотвязчивой мысли скорей купить, как бы не передумали, он ничего не смотрел, не обошел и усадьбы. Мебель была старинная, много от прошлого века, – столики, секретеры, разные трюмо и зеркала, люстры, в хрустальных шариках… – такая роскошь! Виктор Алексеевич чувствовал себя смущенным: не обманул ли юных наследников, купив все за двенадцать тысяч? – хотя и знал, что никто не давал наличными больше восьми. А когда поднялись в светелку, где угловые комнатки, на цветник и Зушу, со шторами от солнца, Даринька воскликнула: «Господи, красота какая!..» Ютов усмехнулся:
– Красота понятие относительное. Для меня красота… когда я режу трупы.
Даринька вздрогнула и, к изумлению Виктора Алексеевича, сказала возмущенно:
– Ужас, что вы говорите!.. равнять такое!.. Все… – показала она на цветник, на Зушу, на даль, где мигал золотыми точками громыхавший поезд, – чудесно-живое, дышит… все – красота Господня!..
– Как кому… – видимо, дразнил Ютов, любуясь ею. – Когда я рассматриваю под микроскопом клеточку…
– И вы ничего не чувствуете!.. – воскликнула Даринька.
– Почему ни-че-го?.. чувствую кое-что… хотя бы желание немножко вас рассердить.
В белом платье, в откинутой назад шляпке с васильками, с горячими глазами, досиня потемневшими, она была прелестна. И – отметил Виктор Алексеевич – она была свободна, заспорила, чего не бывало прежде.
– Вы… духовно слепы!.. – воскликнула она и отвернулась. – В вас нет чувства, вкуса… к красоте Господней!..
– Ну, по-ло-жим… вкус-то у меня е-эсть!. – не унимался Ютов, – к красивым женщинам… и… к отбивным котлетам. Даринька вспыхнула – и не ответила.
