Мухомор свистнул, и Даринька увидала белку, махнувшую в воздухе правилом. Мухомор бросил горсть орешков, скользнули по стволам две белки и принялись угощаться. Он подмигнул восхищенной Дариньке и, сам явно восхищенный, выкинул вперед руки.
– Как в раю!.. – воскликнула Даринька, – ни капельки не боятся!..
– Есть глупые простосерды… признают за факт, будто был рай какой-то! – сказал Мухомор усмешливо. – А мы свой рай устроили, вот это истина.
Даринька осенилась – вспыхнула:
– Если бы рая не было, вы бы о нем и не знали. А вот чувствуете – и радуетесь.
Мухомор взглянул на нее, на небо, подумал и сказал, будто удивился:
– А это верно… «не знали бы…». Если бы не было?..
– Конечно! В нас только то, что есть. Если веруют в Бога или сомневаются, есть ли Он… это потому, что есть Тот, в Кого горячо веруют, Кого безумно оскорбляют! Чего нет, о том не думают.
Это выкрикнулось само, отстоявшееся от чтения духовных книг, от наставлений старцев, от потаенных размышлений. Она не верила Алеше, когда он ей напомнил, как она сказала. И знала все же, что это правда: он так восхитился, что хотел поцеловать ей руку. Она видела, как Мухомор выкинул руки, огляделся растерянно, вытащил измятую тетрадку и стал записывать.
– 3-замечательно вы, барыня, сказали, пре-мудро!.. – выкрикнул он, весь в думах. – Такого… еще не доводилось слышать, никак не думал…
За елями открылась луговина, на которой стоял могучий дуб.
– Звание ему – Грозный. Старики сказывают: Иван Грозный под ним сидел и велел сжечь все место, бояре тогда тут жили. Приятель у меня тут. А ну, дома ли?.. – Он постучал ключиком по жестяной коробочке: – Гри-шка-а!.. дома ты, а?..
Они услыхали карканье, из дуба поднялся ворон, дал круг над луговиной и опустился с краю.
– Свои, не бойся.
Ворон вперевалочку пошел к ним. Мухомор дал ему кусок сахару.
– А супруга Матреша по делам, значит, отлучилась. Утром первые Матвевну поздравляют. Им обрезки даются, Ольга Константиновна так распорядилась. Жильцы старинные. Пришел пост – постись, у Матвевны строго, капустку едят.
Прилетела на ключик пара лесных голубей, витютней, села на сучья дуба и повела переливчатое свое «уррр-уррр»…
– Гришке строго заказано никого не трогать, нет у нас никому обиды. Как ястреб – Гришка на караул, покружит дозором – без боя отплывают.
– Господи, что же это!.. – воскликнула Даринька.
– Стало быть, рай… земной, – сказал Мухомор и выбросил к ногам Дариньки горошку.
Витютни опустились к ее ногам, склевали и отлетели. Даринька с детства знала медведиков преподобного Сергия, и старца Серафима, и «доброго волка» какого-то пермского затворника. Но и от этих «малых» светилось сердце.
За кустами калины и волчьих ягод открылась солнечная поляна, яркая от цветов, любимых с детства: кашки, белопоповника, смолянки, курослепа, золотисто-млечного зверобоя, – дохнула медом. За ней начались березы, перемежаясь лужайками. В затини по опушкам дремотно стояли с детства любимые восковки – фиалки-любки, с безуханнымн лиловыми. Попадались гнезда отцветших ландышей, луговые бубенчики… Показался неплодный островок, в поросли можжевельника, в плотно прижавшихся розанах заячьей капустки, в бессмертниках. Стоял под накрытием высокий крест. Эта неплодная поляна звалась Крестовой: кого-то убило в старину молнией.
На песчаной плешине рос белый донник, пестрела иван-да-марья, стлалась мать-мачеха. Рубчатый жесткий хвощ красовался ярусными своими перемычками, путался по ногам черничник и брусничник… – постная, жесткая плешина. Чернозем здесь, но на эту плешину свезли песку, для этих пустынножителей.
Пошли перелески, рощицы. Тут водятся грибы, от белых и до груздя. Мухомор переносил грибницу, капризничали грибы, но он добился. Ему удалась даже пересадка деликатесного гриба, похожего на торт, осыпанный миндалем и сахаром. Соус из этого гриба побивал шампиньоны и трюфели.
Через канаву с валом, обсаженным густо елками, попали в яблонный сад. Приземистые, широкие, нежились в солнце яблони, лучшие из лучших: двенадцать сортов – из семисот, что водятся в России. Как и в «парке», на яблонях висели берестовые туески – кормушки. Многие птицы поумолкали, но тут слышался щебет и свист всякой пернатой мелочи.
– Co-рок пудов! воскликнул Мухомор, – Всякого семени-зерна. Да они нам с лихвой отплачивают, чистят дерева во как! Всех этих мух окаянных, заразу эту… без них бы всему погибель!..
Он сорвал свой «гриб» и хлестнул по балахону в исступлении.
– Берегитесь, страшитесь проклятых мух!.. – завопил он, выкатив в ужасе глаза. – Это чума, холера, гнусная нечисть окаянная… чтоб им издохнуть! черт их нам припустил!.. опыты изобретаю, замучили, окаянные!.. Уу-у, про-клять!.. на каждом волоске тифозная горячка… тыщи миллионов безвинных человеков пропадают от такого ничтожества!.. В газеты подавал, а те на смех: «Ставьте мухоловки!» Погубят они нас, страшные сны мне снятся… у-у, гнусы!..
На изможденном лице его был ужас, катился пот. Алеша катался по траве от хохота. Не выдержала и Даринька. Мухомор даже растерялся.
