Из березняка за ними вышла молодая баба с мальчиком на руках. Баба была веселая, пригожая, мальчик – здоровенький. Баба ему сказала: «Посмеются господа на нашего Гаврилку… скоро парень уж, а все – „на лучки…“!» Даринька дала мальчику конфетку, залюбовалась им.
– В отца, широконькой… Тятеньке насбирали, в сметанке сейчас пожарим.
Полна кошелка была грибов. Дариньке захотелось жареных грибов в сметане, – у Крынкина ничего не ела, – не продаст ли немножко? Баба от денег отказалась, отсыпала ворошок и присоветовала обочинкой пройти, грибов много, к войне. Когда она ушла, Виктор Алексеевич спросил:
– Говорила, – про детей батюшка спросил?..
– Да. Сказал, что брак без детей… нету в нем чистоты…
Пошли опушкой, и стали попадаться грибы.
– Белый нашла!.. смотри, как стоит, найдешь?.. Он подошел и по ее взгляду нашел белый.
– Да, он глубокое высказал… о страдании… – сказал Виктор Алексеевич. – Это и психологически совершенно верно: раствориться в других…
– Сердцем надо это принять… – сказала она, и он увидал, как она тревожно-пытливо смотрит.
Он почувствовал, как ей важно, чтобы он понял все, что она думает о нем, боится за него.
– Научи же меня!.. – воскликнул невольно он. – Ты понимаешь больше, чем сказала… ты можешь сердцем, а я…
– Я не умею научить… – и на лице ее выразилась растерянность. – У тебя есть сердце, ты много знаешь… и поймешь все, что во мне… больше!..
Он увидал новое в ней, – оживленность мыслью в глазах, будто она в полете, в чем-то… Взял ее руку и прикрыл ею себе глаза.
– С тобой я все пойму!.. – шептал он, слыша, как ее пальцы ласкают его глаза. И почему-то вспомнил сказанное отцом Варнавой: «Побеждающая». – Ах, какая сила в тебе!..
И раньше говорил он так, в порывах страсти; но теперь он открывал в тех же почти словах новый, более глубокий смысл.
Был вечер, когда они вышли на дорогу и сели на бугорке, откуда открывался вид на Москву. За рекой огненно садилось солнце: пламенная была Москва, пламенная была река. Пламенела глинистая дорога по обрыву. Под розовыми березами стояла их коляска.
– Румяные березы, праздничные… – сказала Даринька. В светлом порыве, она посмотрела в небо.
– Хорошо, что поехали сегодня… мне теперь так легко!.. – говорила она небу, ему, себе.
С этим днем связывал Виктор Алексеевич расцвет Даринькиных душевных сил.
В тот же вечер, уснув на диванчике после томительного дня, она проснулась перед полуночью с радостным восклицанием:
– Сколько чудесного…
Он дремал рядом в кресле. Взглянул на нее, на раскрытые радостно глаза, в которых сиял свет золотистого абажура лампы, и увидал новую красоту ее, – не юную, а глубоко женственную, сильную красоту, и его осенило мыслью: «Вот то, влекущее, чего ищут все, вечное-женственное, высшая красота творящего начала». После определил вернее: закрепил в своем дневнике: «…Не „высшая красота творящего начала“, это словесно-мутно. То был явленный мне в Дариньке образ чистоты в женщине, женственное начало в творческом. Эта чистота излучала теплоту-силу, как бы основу жизни, и в этой теплоте были – нежность, ласка, милосердие, вся глубина любви… все, что чарует нас в матери, сестре, невесте… – все очарования, данные в удел женщине, без чего жизнь не может
– Где – там?.. – спросил Виктор Алексеевич. – Ты сейчас радостно воскликнула: «Сколько чудесного… там!»
– Да-аааа!.. – напевно воскликнула она, – я видела у нас, в Уютове… Забыла… Ах, да!.. помню – все чистое, прозрачное… Вдруг поняла, во сне… – вот – святое! И мне стало ясно… все. Что же я видела?.. Забыла… такое чудесное забыла…
По ее лицу видел он, как она старается припомнить.
– Видишь… Но это чу-точку только, мреется чуть-чуть-чуть…
Она сложила ладони и возвела глаза – молилась словно.
– Видишь… – зашептала она, как будто боясь спугнуть вспомнившееся из сна, – я видела все вещи у нас в Уютове… и дом, и елки, и цветы… камушки даже помню и колодец… но все совсем другое! Подумала я… – вот – святое, чистое творение Господне… Этого нельзя рассказать.
– Что же ты думаешь?
– Думаю… – говорила она мечтательно, – это не жизнь, как все живем. Надо совсем другое…
– Что же другое?
