На Петра было и Февронию, чудотворцев муромских, на другой день Купалы, запылал пожар в Ярославле. Началось запаленье с питейного дома — с ведерной да чарошной продажи. Погибло в огне много Божьих церквей, честных монастырей, белостенных купеческих домов, Гостиный двор и все лавки с товарами.
А как нет худа без добра — погорели остроги и канцелярии с делами и кляузой, да сгорели и кнуты с клеймами, штемпеля колодницкие, щипцы, чем ноздри рвут —
«снасти, подлежащие ко учинению колодникам экзекуции».
Посылали в Романов, Пошехонье и в Кинешму —
— У самих нет!
Сидят поддозорцы в тюремной избе, утеклецы изловленные: не биты, не сечены, не клейменные. Нету и заплечного мастера.
— Не пожелает ли кто из вольных людей в заплечные мастера: быть в штате при Ярославской Провинциальной канцелярии?
Растосковался заштатный мастер Григорий Кузьмин:
«Кабы мне, заплечнику, лет десяток с плеч, я пошел бы охотою, день-деньской пьян, веселил бы мастерское сердце унылое. Зазвонят у Николы Мокрого, я надену красную рубаху, рукавицу цветную на руку, возьму плеть воловьих жил; два подмастерья пойдут за мной с веревкой и ремнями сыромятными; на черный помост взойду, стану у черного столба с железным кольцом: «Берегись, ожгу!» Засвистит мой кнут — под кнут деньги сыпятся. Брызжет кровь из спины — а не дрогнет рука. И вонзаются клейма, как кошка: «вор». А теперь — худо видеть стал, ослаб, рука дрожит. Зазвонят у Николы Мокрого — в кафтанишке смуром, мятая шапка, озираясь, побреду, как вор, на площадь, стану в церкви в сторонке: «Господи! чудотворцы муромские! пес замуренный — черти осетили, Господи!»
Прислала Москва — Розыскная Экспедиция — тридцать кнутов да щипцы со штемпелем. А вслед и сам мастер пожаловал — Хлебосолов Никита Иванович.
На улице вечером: стоят — прилипнут к стенке и смотрят на вас.
— — —
— — бывает у меня такое чувство, точно я виноват перед всеми, и мне хочется прощенье просить у всякого —
— — как задавит скука, и человек ничего не стоит —
— — три к носу, все пройдет —
— — своему горю как-нибудь помогать надо, что же делать — — !
— — напрокудил и к стенке лепится! —
— — не было совести и не заводилось —
— — около чужого несчастья руки греют —
— — с именем Божьим да топором —
— — с дороги берут — всякая дрянь люди —
— — и невинный и винный страдает —
— — лезут козы на изгороду!
— — камня бы им горячего дать!
— — что украл, то Бог дал —
— — сколько веревку ни вей, конец будет —
— — судьба наша без судьбы —
— — —
Идет девчонка с бутылкой, а впереди какой-то тоже с бутылкой.
Девчонка повернула на 12 линию, а тот было дальше — —
— Дяденька! — окрикнула девчонка, и слышу шепотом: — керосин тут продают.
И я подумал:
«Можно жить еще на свете!»
— — —
— А что такое фифига?
— А это такое, что наседает и никуда не скроешься; так и про человека говорят: «превратился в фи-фигу!»
— А что такое «медовые выплевыши» — очень, говорят, вкусные?
— Еще не пробовал.
Да, мы жили не так — это я потом тут понял до конца. Правда, и у нас бывало — — вот когда зимой воды не было и соседи нижних этажей, до которых вода доходила, верхним воды не давали: и не то, что воды жалко, а «ходят — студят комнаты!» И то все-таки, скажу, не все — —
Да, не так — — это я говорю о том круге драни и голи, где каждый тащил на себе, как мешок тяжелый, свой неуверенный обузный день — свою судьбу без судьбы.
На углу Большого проспекта и 14-ой линии стоит женщина. Одета она прилично, т. е. все, что можно зашить и подштопать, все сделано. И не такая она старая, не развалина, только лицо, как налитое, без кровинки. Она не просит словами, она чуть кланяется и смотрит —
и ей всегда подают.
