— А вам это и не нужно. Вы просто скажете кучеру; он и заберет все, что требуется. Фамилия кучера — Богаткин, зовут Гавриил Семенович. Он уполномоченный ревкома, в технике немного разбирается, рабочий с Путиловского завода, стал сибиряком с девятьсот третьего года. Человек симпатичный, но кучер, извините, не очень опытный.
— Просто неловко даже...— сказал растерянно Асмолов.— Почему же вы его сюда не пригласили?
— Ничего, пускай привыкает к извозчичьей жизни! — усмехнулся Рыжиков.— Значит, Юрий Николаевич, примерно через недельку мы вас в Совете послушаем, вы нам подробно расскажете о применении метода открытых угольных разработок. А потом, значит, с богом, на шахты.
Прощаясь с Рыжиковым, Асмолов шаркнул ногой и произнес:
— Весьма рад знакомству.
— И я тоже, — ответил Рыжиков.
Потом Рыжиков сказал Тиме наставительно:
— Видал-миндал, как мы с тобой здорово дело сделали? А говорили: откажется. К каждому человеку ключ можно найти.
— А про шахты вы ему просто так пообещали? — спросил Тима, чтобы показать свою проницательность.
Переносицу Рыжикова защемили две глубокие складки. Взяв Тиму за плечо, он произнес сурово:
— Эх ты, млекопитающийся, ничего не понял! Я ведь к нему только из-за шахты и пришел. Шахты нам важнее, а ремонт мы бы и без него сладили. А раз он теперь взялся большевикам помогать, мы ему шахты доверим спокойно. Будет главным управляющим. А ты — обмануть человека, чтобы только на ремонт сманить! А еще сапожковский! Стыдно, брат!
И Тима подумал, что если бы Рыжиков пришел к Ляликову и сказал просто: «Павел Ильич, вы, как врач, лучше других знаете: когда дети спят на полу в тесной каморке, на грязном тряпье, это очень вредно им для здоровья. Объясните это, пожалуйста, жильцам на их общем собрании», то Ляликов тогда обязательно бы пришел, потому что он очень самолюбивый и ему нравится поучать других.
Последним, к кому нужно было зайти Тиме, был Монастырев. Он снимал вторую половину флигеля, рядом с Ляликовым.
Василий Монастырев — единственный зубной техник на весь город — мог неплохо зарабатывать, если бы не характер. Раздражительный, нервный, заносчивый, он поругался со всеми зубными врачами. С пациентами был крайне несдержан и груб. Он считал себя свободным анархистом, презирал свою и чужую собственность. В квартире у него почти не было мебели, спал он на дощатом топчане, ходил в охотничьих сапогах и в коротко обрезанной дохе, из карманов которой торчали рыбьи хвосты. Монастырев был страстным любителем подледного лова. Отправляясь к клиентам, он по дороге спускался на лед реки и, если хорошо клевало, просиживал у проруби до окончания клева. Свою революционность он выражал главным образом пренебрежением к общепринятым правилам приличия, щеголял бранными словами, которыми заменял медицинские термины. Самым любимым изречением Монастырева было взятое у Канта: «Действуй так, как если бы максима твоего действия должна была по твоей воле стать всеобщим законом природы».
Он свысока относился ко всем в городе, утверждая, что вообще все города нужно сжечь вместе с клопами и обывателями, а потом на пепелище созидать новое человеческое общество.
Монастырев открыл Тиме дверь, держа в руке челюсть, полную зубов на розовой каучуковой десне. Шаркая по ней крохотным подпилком, он сказал угрюмо и иронически:
— Вот жевательный аппарат человеческой скотине приготовил. Думал, она явилась, а это ты.
— Здравствуйте,— сказал Тима вежливо.
— Глупые слова по адресу здорового человека,— буркнул Монастырев и, пропустив Тиму в комнату, сказал: — Зубы — это рудимент зверя в человеке. Человек будущего станет питаться только таблетками.
— Василий Северьянович,— сказал Тима,— вы знаете, как плохо живут Полосухины?
— Они не живут, а прозябают. Если бы они были не люди, а свиньи, они бы давно подохли из-за отсутствия атмосферы.
— Хорошо бы их переселить куда получше.
— В этом городе нет здания, достойного человека.
— У Асмоловых большая квартира. Залесский занимает три комнаты, и у Илюмского две.
— Правильно, надо взять их всех за шиворот и вышвырнуть на улицу. Такова и моя мысль.
— Значит, вы скажете об этом на собрании жильцов?
— Я не хожу по собраниям.
— Но ведь нужно, чтобы все решили, иначе нельзя.
— Уговаривать скотов не намерен. Только действием можно внушить им разумное понимание действительности. Кратчайшее расстояние от плохого к хорошему — насилие.
— Так вы сами их выгоните? — спросил Тима.
Монастырев расхохотался, швырнув челюсть на топчан, и, вытерев розовые опилки с рук, заявил:
— Вот видишь, дружок, каким магическим свойством обладает воля одного человека, когда он облекает ее в яркие слова,— подошел к двери, тщательно прикрыл и сказал Тиме уже совсем другим голосом: — Голубчик, ну чем я могу помочь твоим Полосухиным? Только раздразнить, внушить ложные надежды. Людей, которые плохо живут, гораздо больше, чем людей, которые живут хорошо. Разве, утеснив Асмоловых и переселив к ним Полосухиных, человечество станет жить лучше? Нет. Надо сразу решительно изменить самое существо человеческого общежития. Полное равенство или ничего.
