— Ладно, не пугай,— добродушно улыбнулся Федор,— и, наклонившись, спросил с горькой озабоченностью: — Ну как, поправляется она, не заметил, а?
Понимая, о ком идет речь, Тима обстоятельно рассказал?
— Папа ей клюквенный экстракт дал для аппетита и рыбьего жира целую бутылку для питания организма,— засмеялся: — Не умеет она его пить, как Рыжиков велит: нос щепотью зажать и, зажмурившись, одним духом, сразу.
— Ничего, научится.
— Я ей показывал, — сказал Тима с достоинством,— а она жалуется: все равно тошнит.
— А ты ей скажи, пусть солит: соленый не так противно.
— Верно,— равнодушно согласился Тима. И вдруг поняв, что за этим советом кроется, спросил горячо: — Можно мне ей сказать, вы про соль советовали?
Федор смутился, заморгал, стал зачем-то расстегивать пояс, потом произнес неуверенно:
— Скажи...— и с сомнением заявил: — Что зря человеку мучиться, верно? — и вдруг стукнул рукой по столу: — Ладно, чего тут вилять. Скажешь, беспокоюсь и даже во сне вижу, какие у нее веки стали — все в морщинках. Ну, понимаешь, как у старухи, а она ведь еще молодая,— смущенно добавил: — Только если спросит, скажешь: Федор свою принципиальную позицию насчет приказа не меняет, тут он железный.— Дернул ремень, затягивая гимнастерку так, что она растопырилась, словно туго перевязанный веник: — Ну, ступай, а то через десять минут вечерняя поверка.
Тима после некоторого колебания стыдливо попросил:
— А вы мне на память пули не подарите? — и объяснил сладеньким голосом: — У вас же их много. А если мировая революция будет, они все равно никому не нужны станут.
— Ладно, ладно, ступай,— проговорил Федор с улыбкой,— бог подаст,— и с досадой добавил: — И ты туда же, с мировой революцией пристаешь. Ну, будет — и хорошо, а нет — так подрастешь, придешь в курсанты проситься, а я еще подумаю, возьму или нет.
— Это почему же еще подумаете? — обиделся Тима.— Я ведь на бандитов ездил.
— Ездил! Знаю, как ездил,— подмигнул Федор. Но, увидев, что лицо Тимы покрылось красными пятнами, успокоил: — Я еще ничего не сказал, а ты уже в амбицию. Молодец! И что обратно вернулся, тоже молодец. Мать оставлять в больнице одну может только жестокосердный человек. А таких я на курсы не беру. Запомнил? Ну, вали, вали, а то вот-вот сигнал будет.
Тима вышел из казармы, отдав часовому пропуск. Часовой наколол пропуск на штык, воровато оглянулся и вдруг, сделав Тиме на караул, скорчил рожу, подмигнул, брякнул прикладом о землю и замер с равнодушным каменным лицом.
— Здорово! — сказал восхищенно Тима.
Но часовой даже глазом не повел. Подождав, не повторит ли часовой своего упражнения, и убедившись, что ждать бесполезно, Тима пошел к маме в больницу.
Тима был далеко не высокого мнения о хозяйственных способностях своих родителей. Суматошно готовя обед, мама всегда забывала положить в суп что-нибудь нужное. На сырое мясо глядела с отвращением.
Папа откровенно признавался, что он абсолютно лишен хозяйственного таланта. Пошлет мама его на базар за продуктами, а он завернет на толкучку, накупит книг, потом извиняется: увлекся. И приходилось вместо обеда есть один жаренный на сале хлеб.
Мама упрекала папу:
— Сидя в тюрьме, Петр, ты приучился к казенному обслуживанию и стал эгоистом.
Папа не терпел лишних вещей в доме. Однажды мама купила платяной шкаф. Папа говорил, досадливо морщась:
— Во-первых, громоздкие вещи вытесняют столь необходимый для организма воздух. Во-вторых, поверхность их служит местом скопления пыли. В-третьих, их чем-то нужно заполнять.
— Может быть, ты хочешь, чтобы я ходила всю жизнь в одном платье? — обидчиво спросила мама.
— Зачем крайности? Я за гигиену, но против излишеств.
— А я не монахиня! — рассердилась мама.— Хочу иметь четыре или пять платьев и буду иметь. Потому что я женщина. Понял? Женщина!
— Пожалуйста,— согласился папа, словно он разрешал маме быть женщиной, но не заводить при этом много платьев.
Зато с тех пор как маму назначили работать в продотделе, она стала очень хозяйственной. Лежа в больнице, разговаривала с Эсфирью, когда та навещала ее, только о продуктах и с таким увлечением, словно для нее это — самое главное на свете.
Сидя в подушках, бледная, худая, в белой чалме из бинтов, мама рассуждала:
— Оттого, что в уезде одна бойня, скот очень много теряет в весе во время перегонов. Сейчас, благодаря тому что у нас есть транспортная контора, мы можем до весны вывезти из деревни несколько тысяч пудов мяса в обмен на веревки, кирпич, кошму, валенки, колеса, дуги. Гораздо выгоднее возить в деревню товары и там их обменивать. Кроме того, здесь момент политический. Безлошадные бедняки лишены возможности ездить в город, ездят только те, у кого есть кони. Если в каждой волости мы заведем потребительские лавки, то сможем оказывать влияние на экономический уклад в селе, а значит, проводить свою политику.
Озабоченно слушая маму, Эсфирь кивала головой.
Папа, приблизившись на цыпочках, подавал маме в кружке лекарство. Пока она с отвращением глотала, он говорил почтительно:
