«Да, бас у него отменный, — подумал Поланецкий, приостанавливаясь и переведя дух, — но чем это он так стучит, черт его дери?»
Преодолев еще несколько ступенек и пройдя коридорчик, он понял причину этого стука: за открытой дверью в обтягивающей атлетический торс сетчатой рубашке появился Свирский с чугунными гирями в руках.
— Кого я вижу! — вскричал Свирский, опуская гири на пол. — Извините, не одет, гимнастикой вот немного занимался. Вчера заходил к вам, да не застал. Привез я нашего бедного Букация! А хата-то готова для него?
— Гробница уже две недели ждет, — ответил Поланецкий, пожимая ему руку. — И крест поставлен. Рад вас приветствовать в Варшаве! Жена сказала мне, что гроб уже на Повонзках.
— Да, стоит пока в кладбищенской часовне. А завтра похороним.
— Хорошо. Сегодня же переговорю с ксендзами и уведомлю знакомых. А что там Васковский поделывает?
— Собирался вам написать. Из Рима его прогнала жара, и он знаете куда поехал? К младшим арийским братьям европейцев. Месяца два будет по этим местам путешествовать, так он сказал. Сам хочет убедиться, готовы ли они исполнить историческую миссию, которую он им предназначил. В Анкону поехал, Фиуме и так далее!..
— Бедный старикан! Боюсь, как бы его не постигло новое разочарование.
— Весьма возможно. Над ним и так уже смеются. Не знаю уж, способны ли арии воплотить в жизнь его идею, но сама она до того необычна, по-христиански благородна, что, ей-богу, только такой человек и мог до нее додуматься. С вашего разрешения я оденусь. У вас тут жарко, почти как в Италии, гимнастикой лучше в одной рубашке заниматься.
— Лучше всего в такую жару вообще не заниматься, — отозвался Поланецкий и прибавил, глядя на его руки: — Вас за деньги можно показывать.
— А что, важные бицепсы? — сказал Свирский. — А дельтовидные мышцы? Посмотрите! Мускулатура — моя гордость. Букацкий говаривал, мол, бездарью меня обозвать всякий волен, зато никто не посмеет усомниться, что я одной рукой сто кило подыму и из десяти выстрелов десять раз попаду в цель.
— И чтоб никто такие мускулы не унаследовал!..
— Эхма! Что поделаешь! Боюсь бессердечных женщин, ей-богу, боюсь! Найдите мне вторую такую же, как ваша жена, и женюсь, не раздумывая ни минуты. Ну да ладно!.. Так, кого вам пожелать — сына или дочку?
— Дочку, дочку!.. Потом пускай идут сыновья, но первая пусть будет дочка.
— А когда ожидаете?
— Как будто в декабре.
— Ну и с богом. Жена ведь ваша здорова, так что опасаться нечего.
— А правда, она очень изменилась?
— Да, она иначе выглядит, но дай бог всякой так выглядеть! Какое лицо! Будто с картины Боттичелли! Честное слово! Помните его «Мадонну с младенцем и ангелами», на вилле Боргезе? Есть там среди ангелов одна головка, склоненная, в венке из лилий, так вот, у вашей жены такое же выражение, в точности. Вчера я просто умилился, до чего поразительное сходство. — Он зашел за ширму одеться. — Вот вы спрашиваете, почему я не женюсь. Знаете почему? Все напоминаю себе (как Букацкий говорил), что у меня мускулы крепкие, язык острый, а сердце мягкое. Да, мягкое до того, что имей я такую жену, как пани Марыня, и будь она в таком положении, то, ей-богу, не знаю, что бы и делал. На коленях ползал перед ней или челом бил — или в красный угол поставил, как икону, и молился бы на нее, видит бог, не знаю!
— Э, — засмеялся Поланецкий, — это так кажется только… до свадьбы, а потом избыток чувств умеряется привычкой.
— Не знаю. Может, я только такой дурак.
— Знаете что? Вот родит Марыня и пускай вам подыщет жену себе под стать.
— Идет! — крикнул Свирский из-за ширмы. — Verbum![109] Вверяюсь пани Марыне и, как она скажет: «Женись», — женюсь с закрытыми глазами. — И, выйдя еще без сюртука к Поланецкому, повторил: — Идет! Кроме шуток!.. Лишь бы она согласилась.
— Женщины любят сватать, — отвечал Поланецкий. — Видели бы вы, на какие уловки пускалась Основская, чтобы панну Кастелли выдать за нашего Завиловского! И Марыня моя тоже взялась помогать, даже удерживать ее пришлось. Дай им только волю!
— Я вчера с ним познакомился у вас. Очень приятный молодой человек. Печать таланта на лице, с первого взгляда видно. А профиль какой! Линия лба мягкая, как у женщины, и волевой подбородок. Берцовые кости длинны немного и коленные суставы, пожалуй, тяжеловаты, но голова — великолепная!
— Это наш общий любимец в конторе, и стоит того: такой открытый, честный нрав.
— Ах, вот как! Значит, он у вас служит? А я-то думал, он из тех Завиловских, богачей, — мне доводилось встречать за границей одного старика, большого оригинала.
— Это родственник его, — сказал Поланецкий. — Наш Завиловский беден, как церковная мышь.
