– Ах! – вздохнул он, отпивая из стакана.
– Enfin la glace est rompue?[70] На чьей стороне победа? Кто предвидел, кто предсказывал? A votre santé![71]
– A la vôtre![72]
Они чокнулись.
– Помните… тот вечер, когда «природа, говорили вы, празднует любовь…»
– Помню! – шепнул он мрачно, – он решил все!..
– Да, не правда ли? я знала! Могла ли удержать в своих слабых сетях бедная девочка… une nullité, cette pauvre petite fille, qui n’a que sa figure?..[73] Ни опытности, ни блеска, дикая!..
– Нет, не могла! Я вырвался…
– И нашли то… что давно искали: признайтесь!
Он медлил.
– Buvez – et du courage![74]
Она придвинула ему стакан. Он допил его, она сейчас наполнила его опять.
– Признайтесь…
– Признаюсь.
– Что тогда случилось там… в роще?.. Вы были так взволнованы. Скажите… удар?..
– Да, удар и… разочарование.
– Могло ли быть иначе: вы – и она, деревенская девочка!
Она гордо оправилась, взглянула на себя в зеркало и выправила кружево на рукавах.
– Что же там было? – спросила она, стараясь придать небрежность тону.
– Это не моя тайна! – сказал он, будто опомнившись.
– Oh, je respecte les secrets de famille…[75] Пейте же!
Она придвинула стакан. Он отпил глотка два.
– Ах! – вздохнул он на всю комнату. – Нельзя ли отворить форточку?.. Мне тяжело, больно!
– Oh, je vous comprends! – Она бросилась отворять форточку. – Voilà des sels, du vinaigre de toilette…[76]
– Нет, благодарю! – говорил он, махая платком себе в лицо.
– Как вы были тогда страшны! Я кстати подоспела, не правда ли? Может быть, без меня вы воротились бы в пропасть, на дно обрыва! Что там было, в роще?.. а?
– Ах, не спрашивайте!
– Buvez donc![77]
Он лениво отпил глоток.
– Там, где я думал… – говорил он, будто про себя, – найти счастье… я услыхал…
– Что? – шопотом спросила она, притаив дыхание.
– Ах! – шумно вздохнул он, – отворить бы двери!
– Там был… Тушин – да?
Он молча кивнул головой и выпил глоток вина.
Злая радость наполнила черты ее лица.
– Dites tout[78].
– Она гуляла задумчиво одна… – тихо говорил он, а Полина Карповна, играя цепочкой его часов, подставляла свое ухо к его губам. – Я шел по ее следам, хотел, наконец, допроситься у ней ответа… она сошла несколько шагов с обрыва, как вдруг навстречу ей вышел…
– Он?
– Он.
– Я это знала, оттого и пошла в сад… О, я знала, qu’il у a du louche![79] что же он?
– Здравствуйте, говорит, Вера Васильевна! здоровы ли вы?..
– Лицемер! – сказала Крицкая.
– Она испугалась…
– Притворно!
– Нет, испугалась непритворно, а я спрятался – и слушаю. «Откуда вы? – спрашивает она, – как сюда попали?» – «Я, говорит, сегодня приехал на два дня, чтобы завтра, в день рожденья вашей сестры… Я выбрал этот день…»
– Eh bien?[80]
– Eh bien![81] «решите, говорит, Вера Васильевна: жить мне или нет!»
– Ou le sentiment va-t-il se nicher![82] – в этом дубе! – заметила Полина Карповна.
– «Иван Иванович!» – сказала Вера умоляющим голосом. «Вера Васильевна! – перебил он, – решите, итти мне завтра к Татьяне Марковне и просить вашей руки или кинуться в Волгу?..»
– Так и сказал?
– Как напечатал!
– Mais il est ridicule![83] что же она: «Ах, ох?!»
– «Нет, Иван Иванович, дайте мне (это она говорит) самой решить, могу ли я отвечать вам таким же полным, глубоким чувством, какое питаете вы ко мне. Дайте полгода, год срока, и тогда я скажу – или
На лице у ней было полнейшее разочарование.
– C’est tout?[84] – спросила она.
– Oui![85] – сказал он со свистом. – Тушин, однако, не потерял надежду, сказал, что на другой день, в рожденье Марфеньки, приедет узнать ее последнее слово, и пошел опять с обрыва через рощу, а она проводила его… Кажется, на другой день надежды его подогрелись, а мои исчезли навсегда…
– И все! А тут, бог знает, что наговорили… и про нее, и про вас! Не пощадили даже и Татьяну Марковну, эту почтенную, можно сказать, святую!.. Какие есть на свете ядовитые языки!.. Этот отвратительный Тычков…
– Что такое про бабушку? – спросил тихо Райский в свою очередь, притаив дыхание и навострив ухо.
Он слышал от Веры намек на любовь, слышал кое-что от Василисы, но у какой женщины не было своего романа? Что могли воскресить из праха за сорок лет? какую-нибудь ложь, сплетню? Надо узнать – и так или иначе – зажать рот Тычкову.
– Что такое про бабушку? – тихо и вкрадчиво повторил он.
– Ah, c’est dégoutant[86]. Никто не верит, все смеются над Тычковым, что он унизился расспрашивать помешавшуюся от пьянства нищую… Я не стану повторять…
– Я вас прошу… – нежно шептал он.
– Вы хотите? – шептала и она, склонясь к нему, – я все сделаю – все…
– Ну, ну?.. – торопил он.
– Эта баба – вон она тут на паперти у Успенья всегда стоит – рассказывала, что будто Тит Никоныч любил Татьяну Марковну, а она его…
– Я это знаю, слышал… – нетерпеливо перебил он, – тут еще беды нет…
– А за нее сватался покойный граф Сергей Иваныч…
