Том 6. Письма полностью

...сейчас Мариенгоф в магазине... — Имеется в виду книжный магазин имажинистов (см. коммент. к пп. 99 и 105).

В голове у меня одна Москва и Москва. Даже стыдно, что так по-чеховски. — Есенин имеет в виду драму А. П. Чехова «Три сестры» (1900): «Ирина. Уехать в Москву <...> покончить все здесь и в Москву...» (действие первое. — Чехов А. П. Три сестры: Драма в 4-х действиях. СПб.: А. Ф. Маркс, 1902, с. 4).

Сегодня в американской газете видел очень большую статью с фотогр<афией> о Камер<ном> театре... — О какой именно газете идет речь, не установлено.

...зане... — потому что (старосл.)

В апреле я обязательно буду на своей земле... — Есенин возвратился в Москву 3 авг. 1923 г.

...сходи к представителю Гржебина, узнай, по скольку продают в Германии мой том... — См. коммент. к п. 120.

Публикуется впервые.

Печатается по автографу (частное собрание, г. Москва).

Датируется предположительно по содержанию.

НЖ, 1957, кн. 51, с. 114 (в очерке А. Ярмолинского «Есенин в Нью-Йорке»).

Печатается по первой публикации. По свидетельству публикатора, письмо написано на почтовой бумаге гостиницы «The Great Northern Hotel» на 56-й улице Нью-Йорка, куда Есенин и Дункан переехали из фешенебельного «The Waldorf-Astoria». Местонахождение автографа неизвестно.

Датируется по времени встречи Есенина с М. Л. Брагинским после инцидента, о котором идет речь в письме.

Об обстоятельствах появления письма А. Ярмолинский рассказал следующее: «Как-то раз они <Брагинские> пригласили Есенина на вечеринку. Дело было в конце января. Обычно Есенин приезжал к ним один, но на этот раз он приехал в их скромную квартиру (на шестом этаже дома без лифта, в Бронксе) вместе с Айседорой в сопровождении Левина и Гребнева. Русский поэт и знаменитая танцовщица, конечно, немедленно стали центром внимания как хозяев, так и их многочисленных гостей <...>. До известной степени это был литературный вечер. Хозяин продекламировал свои переводы из Есенина, Левин прочел его “Товарищ”, а сам Есенин — монолог Хлопуши из “Пугачева” и разговор Чекистова с Замарашкиным, которым открывается “Страна негодяев” <...>. После поэзии настала очередь хореографии. Уступая просьбам, Айседора согласилась танцевать. Для нее расчистили место, и один из гостей сел за рояль. Почему-то это привело в бешенство Есенина...» (НЖ, 1957, кн. 51, с. 114–115).

...милый Монилейб! — О посещении Есениным М. Л. Брагинского (Мани-Лейба) вспоминал В. Левин: «Однажды (кажется, это было в феврале 1923 года) я пришел к Есенину в отель и он сказал мне, что собирается на вечеринку к еврейскому поэту Мани-Лейбу, переведшему многие его стихи на еврейский язык. <...> Собрались выходцы из России, большей частью из Литвы и Польши, рабочие, как-то связанные интересами с литературой.

Сам Мани-Лейб, высокий, тонкий, бледный, симпатичный, несомненно, даровитый поэт, и жена его, Рашель, тоже поэтесса, встретили гостей добродушно и радостно. Видно было, что все с нетерпением ждали нашего приезда. И как только мы вошли, начался вечер богемы в Бронксе. <...>

Скоро раздались голоса с просьбой, чтоб Есенин прочел что-нибудь. Он не заставил себя просить долго и прочел монолог Хлопуши <...>.

Есенина снова просили что-нибудь прочесть из последнего, еще неизвестного. И он начал трагическую сцену из “Страны негодяев”. <...> Вряд ли этот диалог был полностью понят всеми или даже меньшинством слушателей. Одно мне было ясно, что несколько фраз, где было “жид”, вызвали неприятное раздражение.

А новые люди все прибывали в квартиру <...>. Есенин был в мрачном настроении. <Он дважды> бежал из квартиры. Мани-Лейб еще с некоторыми (с ними и Файнберг) нагнали его. <...> Снова пришли на квартиру Мани-Лейба. Есенин сделал попытку выброситься в окно пятого этажа. Его схватили, он боролся.

— Распинайте меня, распинайте меня! — кричал он.

Его связали и уложили на диван. Тогда он стал кричать:

— Жиды, жиды, жиды проклятые! <...>

Как раз после истории в Бронксе Есенин получил пачку авторских экземпляров своей книжки, вышедшей в Берлине в издательстве Гржебина. Одну такую книжку он подарил мне с трогательной надписью — “с любовью”.

Другой экземпляр он подарил Мани-Лейбу, с надписью: “Дорогому другу — жиду Мани-Лейбу”. И многозначительно посмотрев на него, сказал: “Ты меня бил”» (РЗЕ, 1, 222–228; Восп. — 95, с. 350–356).