Есть два способа существовать при такой качке. Один — все своевременно закрепить, убрать, все ящики замкнуть, все занавески привязать и т. д. Другой — бросить все на произвол судьбы: рано или поздно предметы найдут себе места, в которых застрянут. Последний способ требует хороших нервов. У меня они плохие, но и сил бороться с креслами не было.
Крены до тридцати градусов.
Из огня в полымя — из ледяного неподвижного царства в объятия совершенно свободных стихий.
И мне ведь с шестнадцати часов на самую обыкновенную штурманскую вахту — за старпома.
Все-таки умудрился заснуть. Не раздеваясь, конечно. И был вознагражден за свое умение спать и при тридцатиградусной качке: приснилась моя первая любовь, она была в шляпе с вуалью, шляпка кокетливо сдвинута на глаза…
Никогда в жизни не видел ее в шляпке с вуалью.
Но вот возникла среди Чукотского моря. Какая-то старо-молодая. Интересно, какая у нее нынче прическа? Седая у нее прическа, дружище! И какое тебе дело до ее прически? А все-таки хорошо, что я увидел ее в этом тяжелом и душном штормовом сне. Странно подумать, что в Чукотском море я первый раз штормовал двадцать шесть лет назад на «СС-4138». Тогда моя первая любовь казалась мне последней… Чего же она мне все-таки явилась? А! Нина Михайловна несла какую-то чушь о Фонтанке. Подслушала наши мужские разговорчики — вот и несла. Никаких кос у той роковой Ниночки не было. Это у моей первой любви они были…
Чуть не на четвереньках поднимаюсь в рубку, пялюсь на карту, вижу, что курс проложен прямо через отметку затонувшего судна. Красной корректорской тушью глубина над затонувшим судном исправлена с тридцати четырех метров на шестьдесят и старательным почерком выведено: «„Челюскин“, 1934 г.». Совсем близко от берегов Чукотки, от мыса Ванкарем они кувыркнулись.
— Митрофан! — ору второму помощнику. — Митрофан! У нас на борту цветы есть?!
— Я вот после Мурманска два раза болел! — орет Митрофан. — Но бюллетня не брал! Сам перемогался! А чиф специально по трюмам ползал, чтобы простудиться!
Вот падла Митрофан Митрофанович! Ведь весь рейс труднее всех доставалось Гангстеру — и внутренние судовые дела, и штурманская работа, и на мостике-то никаких помощников, кроме матросов. И я, и В. В. имели на вахте помощников: В. В. - третьего, я — Митрофана. Чиф же кувыркался один.
— Какие вам цветочки? — доносится голос капитана. Я со света и не заметил, что он сидит в лоцманском кресле.
Добираюсь к нему, ору:
— Кинофильм «Челюскинская эпопея» видели?
— Нет!
— Там с нашего полупроводника «Владивостока» на могилку «Челюскина» хризантемы бросали! Мы через час над ним пройдем!
— Хорошо! Вас понял! — орет В. В. — Мы ему укропу бросим!
— Почему мы лагом к волне прем?
— Заставьте радиста «Лоцию» отремонтировать! — орет Митрофан.
— Зачем она вам сейчас?
— А чего он врет?
— Чего врет?
— Что свой автомобиль за девяносто рублей отремонтировал! Из Выборга в Ленинград ехал и в сугроб перевернулся! Колесами кверху! И говорит — девяносто! Девятьсот! А откуда у него деньги такие? Мозги крутит!
— Вам какое до этого дело?
— Мозги темнит! Нас не обманешь!
— У вас определение есть?
— Какие к черту определения?
— А ваши любимые радиопеленга?
— Принимайте счислимое место, Виктор Викторович, — с нотками приказа в голосе говорит В. В. Давненько я не слышал таких ноток в его звуковой палитре.
— Есть принимать счислимое!
— И отпускайте второго помощника!
— Митрофан Митрофанович, вахту принял! Можете быть свободны!
Митрофан исчезает мгновенно.
В. В. отводит меня в угол рубки, подальше от ушей рулевого матроса. Там, за радиолокатором, мы с ним заклиниваемся, и я узнаю, что получен приказ не заходить к востоку от линии мыс Гаваи — мыс Ванкарем. О причинах и поводах таких приказаний не спрашивают, ибо прибывают они на судно в виде криптограмм.
Теперь ясно, почему В. В. штормует лагом к волне. Поворот на курс против ветра можно будет совершить только в двадцати милях от острова Колючин, а если отворачивать под ветер, то через пару часов мы опять воткнемся в тяжелые льды пролива Лонга.
В. В. интересуется моим мнением по поводу создавшейся ситуации, так как своему мнению он доверять в данный момент не может: полчаса назад, когда В. В. лежал на диване в лоцманской каюте, опять сорвалась с петель и опять врезалась в столик возле изголовья капитана стокилограммовая дверь от этой лоцманской каюты. Врезалась она опять буквально рядом с его виском. Вероятно, только моряки знают, что такое дверь, совершающая свободный полет на тридцатиградусном крене сквозь каюту, расположенную поперек судна. От удара двери в столике образовалась еще одна вмятина десятисантиметровой глубины. В рубашке родился В. В.
Мое мнение по поводу ситуации свелось к тому, что нам ничего не остается, кроме как продолжать следовать, как мы следуем. И если мы не перевернулись до сих пор, то, надо думать, не перевернемся и впредь; если, конечно, волна и ветер не усилятся еще больше.
По прогнозу в проливе Беринга обещали отход ветра к норду и его резкое ослабление, но одновременно предупреждали о возможности обледенения.