Человек тридцать собралось во дворе, и девушка сказала им следующее:
— Я только что прибыла из Германии. Объездила Латвию, Эстонию и Литву. Побывала в Дрездене и Берлине. Ах, если б вы знали, как там великолепно живут люди. Ходят в рестораны, в кафе. Посещают танцевальные залы, где танцуют с утра до вечера, совершенно не чувствуя войны…
Встал с места один немолодой колхозник. Извинился, что перебивает ораторшу. Сказал ей:
— А для чего вы нам об этом говорите, дамочка? Что мы, танцевать туда, что ли, поедем? Или как вы понимаете ваши слова?
Девица сказала:
— Я вам говорю об этом для того, чтобы вы имели понятие, какие бывают страны в Европе, какие бывают настоящие культурные страны, куда поехать одно удовольствие. Там блеск, сверкающая жизнь, какую вы даже представить себе не можете, находясь в вашей деревне.
Немолодой колхозник сказал, снова перебив оратора:
— Ну, допустим, что там немцы живут прилично, что вряд ли, так как союзники их сверху бомбят. А вот другие, и в том числе русские, как там у вас живут?
Девица сказала:
— Вот об этом я и собираюсь вам говорить. Взять хотя бы тех же иностранных рабочих, и в том числе русских. Они тоже хорошо живут, приятно проводят время. Слов нет, они много работают, однако у них хватает время и для того, чтобы…
Не договорив, девица стала почему-то всхлипывать, поторопилась раскрыть свою сумочку, чтоб достать носовой платок.
И, достав платок, начала плакать.
Люди спросили ее:
— Что с вами? Чего вы плачете?
Девица сказала:
— Нет, просто так… Вспомнила, как живут иностранные рабочие…
Немолодой колхозник, ранее задававший вопросы, сказал:
— Да уж наверно приятно живут, раз у вас слезы брызнули.
Девушка заплакала еще сильней, и тогда колхозник сказал ей:
— Эх, ты… Акулина из Берлина…
Сквозь рыдание и слезы девушка сказала:
— Это ужас, ужас, как там живут иностранные рабочие. Их морят голодом, заставляют работать до потери сознания. А русских и за людей не считают. Держат в сараях, как скот. Бьют, убивают. Это хуже, чем каторга, для тех, кто туда поедет…
И она стала так плакать, что пришлось принести ей кружку воды, для того чтобы она немного успокоилась.
Выпив воды, она пришла в себя и стала пудриться.
Тут пришла ее подруга и, увидев ее заплаканной, сказала:
— Что с тобой, милочка? Почему ты плакала?
Та сказала:
— Немножко развинтились нервы.
Подружки вышли со двора и пошли к машине.
И та, которая плакала, тихо сказала одной посторонней женщине:
— Там моя подруга тоже беседовала с вашими людьми. Пусть они не верят тому, что она сказала. Вы им передайте то, что слышали от меня.
Женщина ответила ей:
— Конечно, передадим. В этом вы можете не сомневаться.
Некоторое время колхоз «Большая Речица» держался при фашистах, но вскоре был получен приказ из Берлина — поделить колхозную землю между крестьянами.
Многие колхозники, по своей привычке относиться к земле как к своей кормилице, взволновались, когда речь зашла о разделе. Захотели поскорей узнать, какой будет надел и будет ли земля полагаться малолетним.
Навели справки у старосты. Но тот и сам толком ничего не знал и только делал вид, что он в курсе всех берлинских распоряжений.
Этот староста сам ожидал приезда сельскохозяйственного офицера, чтоб выяснить, как делить землю. И, не дождавшись его, съездил ненадолго в Порхов, чтоб там проконсультироваться.
И там он выяснил, что надел будет крайне небольшой. Один гектар на трех едоков. Причем малолетние ничего не получают.
Это сообщение многих привело в уныние. Особенно в унылое состояние впал некто Фоминков, немолодой колхозник пятидесяти девяти лет. В свое время он критически относился к колхозной жизни и последним по счету перешел в колхоз. Воспитанный на прежних понятиях, он мечтал об единоличном хозяйстве. И вот когда речь зашла о разделе, он проявил исключительный интерес и больше всех шумел, ожидая своего счастья. Однако, узнав, какой будет надел, Фоминков сразу упал духом и стал ругать фашистов и старосту.
Староста сказал ему:
— А ты не удивляйся, что надел такой маленький. Весь левый берег делиться не будет. Та земля отойдет одному германскому промышленнику для его лесопильного завода.
На это Фоминков еще больше забранил фашистов и с энтузиазмом отозвался о прежней колхозной жизни и о советской власти, которая заботливо относилась к их крестьянским нуждам и не разбазаривала землю на сторону. Так сказать, перестроился человек, но вот с таким сильным запозданием.
Сначала раздел земли производили по плану, с тем чтобы потом произвести размежевку на земле.
К этому времени прибыл сельскохозяйственный офицер. И хотя по-русски он почти не понимал, тем не менее он вызвался произнести вступительное слово перед крестьянским обществом.
Никто его речи не понял, поскольку у него русские и немецкие слова были вперемешку. Но одну фразу — о том, что крестьяне есть низший класс, все отлично поняли. Эту фразу гитлеровец произнес особенно четко.
Когда офицер кончил говорить, староста, не привыкший еще к новым гитлеровским порядкам, сказал:
— Кто желает высказаться по данному вопросу?
