— Право, — отвечала помещица, — мое такое неопытное вдовье дело! Лучше уж я маленько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам.
— Страм, матушка! Страм! — вконец выйдя из себя, вскричал Чичиков. — Ну что вы говорите! Кто же станет покупать их! На что они им?
— А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся... — возразила старуха и, не кончив речи, открыла рот и уставилась на Чичикова почти со страхом, желая знать, что он скажет.
— Мертвые в хозяйстве! — рассмеялся вдруг Чичиков. — Эх, куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде?
— С нами крестная сила! — крестясь, испуганно проговорила старуха. — Какие страсти говоришь.
— А впрочем, ведь кости и могилы у вас останутся, перевод только на бумаге. Ну, так как же? А?
Старуха вновь задумалась.
— О чем же вы думаете, Настасья Петровна?
— Может, я вам лучше пеньку продам...
— Да на что мне ваша пенька? — опять возмутился Чичиков. — Я вас совсем о другом, а вы мне про пеньку. Так как же, Настасья Петровна? А?..
— Право, не приберу, товар такой... Совсем небывалый...
— О черт! — вскричал Чичиков и хватил в сердцах стулом об пол.
— Ох, не припоминай его, батюшка, не припоминай! — вскрикнула, вся побледнев, помещица и, вскочив, быстро закрестилась. — Еще вчера всю ночь мне он снился, окаянный. Такой гадкий привиделся, с рогами...
— Дивлюсь, как они вам десятками не снятся! Ведь вы словно какая-нибудь дворняжка, что лежит на сене и сама не ест и другим не даст. А я хотел было закупить у вас и продукты разные, потому что я и казенные подряды веду. — Здесь Чичиков прилгнул, хоть и вскользь, но неожиданно-удачно. Казенные подряды сильно подействовали на старуху.
— Да ты не сердись так горячо, отец мой. Ну изволь, я готова отдать тебе их за пятнадцать ассигнаций. Только ты уж насчет подрядов-то, коли случится, муки ржаной, или круп каких, или скотины битой, не обидь меня.
— Как можно, матушка, — облегченно вздохнув, сказал Чичиков, стирая со лба пот платком. — Только вам надо подписать доверенное письмо на свершение крепости. Я его сейчас составлю, а вы подпишете.
Выйдя в комнатку, где он провел ночь, Чичиков тотчас же вернулся обратно со своей шкатулкой. Поставив на стол и со звоном открыв ее особым ключом, он присел к столу и, очинив перо, начал писать.
— Хорош у тебя ящичек, отец мой, — подходя к нему, сказала помещица. — Чай, в Москве купил?
— В Москве, — ответил Чичиков, продолжая писать.
— Только уж, пожалуйста, не забудьте насчет подрядов, — присаживаясь, попросила хозяйка.
— Не забуду, не забуду.
— А свиного сала не покупаете? У меня на святках свиное сало будет.
— Купим, купим, все купим, — не отрываясь от письма, пробормотал Чичиков.
— Может быть, понадобятся птичьи перья, — продолжала помещица. — У меня к Филиппову посту и птичьи перья будут...
— И перья купим, и сало, и пеньку, все купим! — закончив письмо, весело проговорил Чичиков. — Вот, подпишитесь, матушка, — сказал, подавая помещице перо и подвигая бумагу...
И опять под звон бубенцов катила бричка по дороге. В бричке с открытым верхом сидел и мурлыкал что-то про себя довольный Чичиков.
Селифан на сей раз был суров, он только похлестывал лошадей кнутом, не обращая к ним никакой поучительной речи. Из угрюмых уст его лишь были слышны одни однообразно-неприятные восклицания. — Ну, ну, ворона, зевай! — и больше ничего...
Неожиданно из-за поворота, навстречу тройке Селифана, вылетела коляска с шестериком коней. В коляске губернаторская дочь и старая компаньонка. Экипаж налетел на чичиковскую бричку. Лошади перепутались. Губернаторская дочка испуганно взвизгнула.
— Ах ты, мошенник, ты что, пьян, что ли! — закричал Селифану губернаторский кучер.
— А ты что расскакался! — приосанясь, ответил ему Селифан.
— Да ведь я тебе кричал, ворона!
Ругаясь, они начали осаживать назад лошадей, чтобы распутаться... Но не тут-то было. Лошади несколько попятились, но потом опять сшиблись, переступив постромки.
Со страхом в лице смотрят на все это дамы. Привстав в бричке, как завороженный, Чичиков смотрит на губернаторскую дочку (шестнадцатилетнюю девушку с золотистыми волосами, ловко и мило приглаженными на небольшой головке).
Губернаторский кучер и Селифан слезли с козел и, продолжая переругиваться, начинают распутывать упряжь и коней.
— Осаживай, осаживай своих, нижегородская ворона! — кричал чужой кучер.
— А я что делаю, шаромыжник!.. — отвечал Селифан.
Между тем Чичиков, сойдя с брички, вежливо поклонился дамам, те благосклонно ответили ему. Осмелев, он двинулся было к коляске, явно намереваясь заговорить и познакомиться с этим юным и прекрасным созданием...
Но упряжь была уже распутана, кучер ударил по лошадям, и коляска, подхваченная шестеркой, полетела...
Чичиков двинулся вслед за коляской. Вышел на пригорок и, как зачарованный, уставился вдаль... Вдали, вздымая за собой пыль, со звоном, что музыка, летела, удалялась коляска.
