– Нич-чего не нужно, ни цер-рквей ваших, ни благочинных… я за мелкую земскую единицу.
И Фаддей Ильич, наливая себе пива, гремел против церкви. Пришла полночь, посветлело; перепел кричал во ржах, запели петухи; когда о. Нил встал, небо на востоке посветлело.
– Извините, Фаддей Ильич, но, если вы так выражаетесь о святыне, я не могу больше присутствовать.
– Да что такое? Что я говорю? Клерикал вы, право!
– Нет-с уж, увольте. Л старый человек, и, хотя каждый волен по-своему думать, мне пора, все же-с.
Он стал искать шляпу.
«Фу, черт, кажется, очень уж старика-то нажег, правда. Вот, выпьешь, – язык и раззвонится».
– Па-азвольте, нет, о. Нил, я вас не пущу-у, нет. Вы обиделись, я уж вижу, я хозяин, и к тому же вы прек-краснейший человек, я же не могу вас так… в огорченном состоянии…
Он встал и нетвердо, улыбаясь полупьяно, загородил о. Нилу дорогу.
– Нет, уж я пойду. И пора, пора мне.
– Ну, послушайте, вот; ну, простите меня. Я человек горячий, я действительно нек-т-р-рых по-пов не люблю, но не вас – нет, не-е-т. Хорошо: пусть там школы школами, а церкви церквами. Школы будут для школ, мужики для мужиков, а церкви для церквей. Только вы сами не должны уходить… Нет-т.
О. Нил улыбнулся. Фаддей Ильич был так смешон, – толстый, растопыренный, со смущенным лицом, что сердиться на него было трудно. «Ах, неразумие, неразумие, – подумал о. Нил, – и вино. До чего распаляет человека».
– А если я про надоровского батюшку – это не от злобы. Ну, что он? Ну, поскакал? Так ведь дрожал-то после сколько. Нет, это я без злобы.
О. Нил вздохнул и сел на ступеньку.
– Что мы с вами, враги, что ли? Фу ты, Господи Боже! Даже жарко стало.
Он отер пот и сел рядом с о. Нилом.
– Да, вы говорите: стекол нет? На сто рублей?
Они сразу стали тише, не верилось, что за десять минут эти люди чуть не поссорились.
– Я так и размышляю, – говорил о. Нил. – Если бы где-либо у знакомого купца попытать, с уступочкой… для храма.
– М-м… с уступочкой.
Фаддей Ильич вздохнул.
– Это надо обмозговать, о. Нил, обмозговать.
Но, перебрав несколько фамилий, все не могли они остановиться ни на чем.
Тогда Фаддей Ильич вдруг крякнул, сказал:
– Знаю. О. Нил, не беспокойтесь. Я хозяин, я вас обидел… стекла вам будут.
– Как же вы думасте-с?
Фаддей Ильич пыхтел, был грустен.
– Да уж везет вам, что тут! Третьего дня старушку, нынче меня.
Но потом он захохотал, обнял о. Нила.
– Пузо-то, пузо-то, – хлопал себя по животу, – толстый дурак, дал-таки себя объехать. Ну, уж я даю стекол, я, что там.
О. Нил смеялся и благодарил, хотя не очень верил.
– Вы серьезно?
– Дворянин-с, дворянин! Уж я вам говорю!
Фаддей Ильич покрутил ус. Вид его снова стал величествен.
Когда о. Нил возвращался, уже светало. Он был в отличном настроении и думал о церкви. Одно его немного смущало: отчего все меньше становится истинно верующих? Над ними, священниками, часто смеются, в церковь, действительно, ходят мало. «Надо певчих завести, певчих, – соображал он, – из учеников. Пусть стараются. Православные любят пенис». Эта мысль его утешила. Почти у калитки дома он остановился… В сереющей мгле, за рекой, виднелись копны; Венера у горизонта сияла слезой – мир был так мирен, сладостен, нежен, как стих акафиста. Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков.
Матушка еще не спала и собиралась упрекать его; он тотчас рассказал ей все, как было.
Он родился в усадьбе, зимой, третьим сыном черной кухарки. Мать была ему не очень рада и не очень не рада. Как и все в деревне, должен был он произрастать естественно, а там – что Бог пошлет. Он и произрастал. Сколько нужно – кричал; сколько нужно – сосал; и думалось, во всем пойдет по стопам братьев – бойких и живых ребят.
Но на третьем году выяснилось, что он не ходит; минуло четыре, пять, он не говорил, лишь начал ползать, выгибая дугой ноги… Глаз его смотрел вбок – не плохой, карий глаз, но выдавал вырождение. Мать тужила. Было жаль, что из него не выйдет работника, как из Сережи или Алексея, но, по русско-бабьей склонности, любила она его больше, чем других,
