На меня в палате — вот наказанье — опять смотрят с завистью. У меня ведь и руки, и ноги есть. А бедро разносит, вся нога уже синяя, боюсь гангрены. Страшное что-то творится в моей ноге. Смотрел уже и завотделением, и консультант, главный хирург, профессор Липский, пожилой и важный, с лицом, исполненным чеканного просвещенного всезнания. Не зная, что я все-таки медик, бросил по латыни: «Гангрена несомненная… Ампутация бедра. Единственное для нее спасение..»
— Может быть, пенициллин?
— Где же мы его возьмем? И вообще, пенициллин… Новое средство. Но-о… Газовая гангрена… Эффект вряд ли… За пенициллин теперь все хватаются.
Господи, господи! Почему-то всю жизнь, и дальше, и потом, я боялась профессоров, их холодного всезнания. Боялась даже консультаций. Так все просто. Без апелляций. Решила: буду сопротивляться. Ампутировать ногу не дам. Нет. Куда я без ноги? Да и не поможет никакая ампутация. Если гангрена… Так высоко. Вот оно сквозное — пулевое… Из раны течет стаканами, нога, как бревно, не моя, жуткая, фиолетовая ступня, черные пальцы, ногти, похожие на желтые зубы. Тут-то профессор и доктор правы. Да я об этом, кажется, еще месяц назад догадывалась… Не поможет мне никакой риванол, которым спринцуют рану, никакой ихтиол, от которого, скорей всего, и гниет.
Как-то под утро, когда, измученная болью и жаром, я все-таки заснула, меня разбудил звонкий знакомый голос:
— Вот она где! Вот она!
Разлепила веки. Вгляделась. Вздрогнула, отдалось во всем теле. Передо мной в белом халате поверх военной формы Валя. Валя Вишнякова, моя давняя дорогая подруга, которую не видела два года. Валя..
— Лидка?! — она плакала. — Лидка-а! Неужели это ты? А я узнала. Случайно… Гляжу списки тяж… Ну, список — и там твоя фамилия! Спрашиваю, когда поступила, говорят, уже месяц! А я не знала! Лидка! — Она опустилась перед кроватью, прижалась лицом.
Лицо холодное, свежее, пахнет яблоками, сладкими, неизвестными мне духами.
— Как ты здесь? — спросила я тоже сквозь слезы, оглядывая ее, когда она присела рядом. В распахнутый халат увидела на гимнастерке орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги».
— Ого! — сказала я. — И ты повоевала?!
Валя небрежно одернула халат.
— Все было, — чуть алея, сказала она. — Я здесь уже месяца полтора. Мой отправил. Я ведь замужем. Там вышла. На фронте. За начотдела. Ну, хороший мужик попался, спокойный… Старше, правда..
Это была опять прежняя Валя.
— Как же тебя… сюда. Война же..
— А я… Ну, сама понимаешь… Буду рожать… Не скоро еще, правда… Но… В общем… Отправили в тыл… Ой, Лидка! Какое счастье, что я тебя нашла! Ведь разбежались тогда. Потерялись. Ни писем, ничего… А я к тебе еще ночью заглянула. Смотрю, спишь, ты, не ты — не могу понять. Изменилась, изменилась… Бедненькая моя девочка! Ну, ничего. Терпи… Поправишься. Я сама за тобой ходить буду. Лидка, милая, вот я тебе принесла. Ешь! — протянула госпитальную наволочку — ранние яблочки, конфеты в обертках. — Ешь! А я сейчас поговорю, нельзя ли тебя перевести…
— Никуда меня не надо! Нормально здесь. Хорошо… — Было неудобно перед всеми, глазели, слушали.
Но Валя оставалась Валей, ее уже не было в палате.
— Из пэпэже, сразу видать, — заметила Зоя, криво усмехаясь.
— Да, баба-палач. Такая-то нигде не пропадет, — поддержала Люба. — Красивая… Глазки-то… И фигура есть…
— Кому война, кому мать родна… Ишь, ордена-медали. Ты-то как ее знала?
— В школе учились. Подруга. Вместе на фронт уходили.
— А-а… Ну, это..
— Только вы, видать, в разных местах воевали. Ты на холоде, она — в тепле, — говорит Фиса.
— Ладно, девчонки! Не сплетничайте. Кому как повезет!
— Вот я и говорю: кому — молоко, кому — кринка. — Фиса опять разнервничалась.
На следующее утро был консилиум, и мне сообщили: ногу ампутировать непременно. Нет времени на раздумья. Максимум сутки-двое. Под мою ответственность. Ампутация страшная. Все бедро. В народе называется «по пах».
— Ну, как, Одинцова? Все в ваших руках. Спасти может только чудо или… то, что мы предлагаем. Но, поверьте мне, — говорил Липский. — Я сорок лет в медицине и за сорок лет чуда, пожалуй, не видел. Был, правда, один случай, но отношу к неверной диагностике. В вашем случае — исключено. Гангрена. Это тяжело признать… И прогрессирующая. Во фронтовых условиях рана была обработана плохо..
— Может быть, пенициллин… — пробормотала я, стараясь не глядеть на его всезнающее лицо.
— Пенициллин? А он у вас имеется? Нет? У нас, к сожалению, — тоже. Во всем городе. Да при гангрене, Одинцова, он и не изучен. Сегодня, скорее, это… Э-э… Фетиш… Вы меня понимаете? Ну, популярно… Это — а… Как бы… Панацея..
— Я все поняла.
— Ах, поняли? — взглянул на меня с удивлением. Лицо старого галльского петуха. Где-то я видела в книгах отца карикатуру «Галльский петух». Полуприкрыл крупные веки.
— То есть средство от всех болезней.
— Да-а. Но — это миф. Хотя, если б пенициллин был… Можно было бы попробовать. Провести курс терапии… Но нет… Нет! Английское средство. Антибиотик. А мы и сульфамидами подчас не располагаем.
