— Ну что, Лидочка, вернулась? — спрашивал дядя даже без тени удивления на сановном удлиненном лице, всегда отдаленно напоминавшем мне мать, и, глядя на него, я словно впитывала эту дальнюю похожесть, вспоминала мать, от которой у меня не было даже фотокарточки. Спрашивал дядя так, будто я ходила куда-то на базар, в дальний магазин, и вот вернулась. Голубоватого тона глаза его обошли все мое лицо, отгорелые, а теперь несколько потемневшие, загустелые и отросшие волосы, которые было не то пора стричь, не то заплетать, осмотрел он мою военную гимнастерку, ремень, юбку, сапоги, и глаза снова обратились к моему лицу. — Так… Та-ак… Ви-жу… Выросла… То есть… Возмужала… А где ордена? Медали? Не вижу орденов-медалей. Рассказывай, где..
— Медалей нет.
— И орденов? — изумился.
— И орденов тоже нет.
— Как же так?!
— Не заслужила.
— Но ведь… Оттуда все… э-э приходят с орденами. Все?! — осудительно не согласился дядя. Жил он в святом убеждении: раз уж с фронта — значит, обязательно при орденах. Медали и вовсе не в счет. Такое суждение, впрочем, я встречала и дальше, от многих-многих, и главным образом тех, кто войны и фронта не видал, не хлебал, не представлял.
За эти годы дядя не постарел, лишь приобрел уверенный вид человека, крепко устроившего свою жизнь. Такой вид был у него и раньше, но теперь благоустроенная солидность проступала яснее, весомее. Богаче стала столовая. Резной огромный буфет от стены до стены украшал ее. Две стеклянные горки уставлены хрусталем, красивыми сервизами на манер китайских, а может быть, и в самом деле китайскими, как материна чашка. Ковровые красные дорожки пролегали на полу, обегали всю столовую. Шелковые розовые шторы опускались у окон. Тетя Надя принесла мне чай в серебряном подстаканнике, тарелку с домашней стряпней, пирожки со смородиной, печенье, варенье на хрустальной розеточке. Стряпала она очень хорошо, по старинным правилам и рецептам, печенье пахло ванилью, довоенным запахом спокойной, хорошей жизни, — здесь эта жизнь, как видно, не прерывалась, была постоянной.
— Значит, все на войне была? — спросила тетя Надя, разглядывая меня не то чтобы критически, но так, как смотрят на чужого, необыкновенного человека, возможно даже неприятного, вдруг оказавшегося по выяснении вашей родней. Веришь — и не хочется..
— Значит, воевала… — повторил дядя.
— И… замуж там вышла? — осведомилась тетя.
Я ответила не сразу, отпивая чай, думала, как… Взять, что ли, брякнуть: «Вышла. За полковника». Удивление на мгновенье. За которым… Ну, ну, понятно, кирзовые сапоги, юбчонка хэбэ бумажной стираной диагонали. За полковника! Хм..
— Нет, не вышла..
— Но… как же… Мм… — не понял дядя.
А мне уж было все равно, думайте что хотите:
— Уж так получилось.
— А-а-а… — разочарованно и хуже того произнес он. А тетя невольно не удержала большие глаза. Ими глядела не столько на меня, сколько на дядю. Молчание.
— Вкусные пирожки у вас, тетя Надя.
— А-а… Ну-у… И как же? — протянул, собираясь с духом, дядя. С новым интересом и страхом вглядываясь в меня. Ища немедленную причину моей непредставляемой и непредсказуемой порочности. «Вот они, племянницы, каковы, оказывается… Каковы могут быть!»
— Да ничего… Приехала. Живу..
— Снимаешь квартиру? Или… Только..
Опять тетины страшные глаза. Теперь уже одному дяде.
— Да. Снимаю… Очень вкусное печенье, тетя Надя.
— Ф-ф… Н… М-м… Это хорошо, — наконец вздохнул дядя. Облегченно вздохнул. — Варенья? Что не пробуешь? Вишня.
Варенье, я знала с детства, в дядином доме драгоценность. Всегда оно было где-то под замком. Бывало, тетя при гостях спрашивала: «Папочка, дай, пожалуйста, ключики, достать вареньица». Теперь оно, наверное, стало ценнее втрое.
Смотрела на серебряную ложечку, переломившуюся в недопитом стакане.
— Пора мне, — сказала я, поднимаясь. — Спасибо тетя, дядя..
Петя мой уже хныкал тихонько, и кухарка его неумело укачивала. Ш… Ш… Ш..
— Спасибо за чай. Очень вкусный.
— Перепеленай, Лидочка, — разрешила тетя Надя. — Ничего… Ничего… Перепеленай. Вот здесь. Здесь можно.
Под окнами кухни широкая крашеная лавка.
— Может, и покормишь? Ничего… Ничего.
Что было делать. Кормить надо. И надо перепеленать. За этим я в общем-то, наверное, и зашла — теперь так понимаю, — инстинктом матери ища место, где можно не простудить свое дитя. За пазухой шинели на тот случай у меня всегда чистые, сухие пеленки. Кормила. Пеленала, сидя на кухне с чужим теплым запахом. Поглядывала по сторонам. Уютная кухня.
