— Пойдем? Тебя зовут тоже! За тобой пришла.
— Тоже… Нет уж… — через молчание.
— Да пойдем, посидим. Не дуйся. Приглашали, правда. Все просили.
— Нет.
— Почему?
— Тоже — это уже не то. Это ты за меня выпросила.
— Нина?! Ничего я… Сказала только, что мы вдвоем.
— Вот-вот… Никуда… Не надо было. Не пойду.
Пыталась уговорить. Нет. Молчит. Даже отвечать перестала. Отвернулась. В конце концов я рассердилась. Что я — нянька? Сколько можно уговаривать! Цаца нашлась. Коза упрямая. На бал, что ли, зовут? Ушла. Возвратилась поздно. Ночь. Темно. На ощупь хотела лечь. Тихонько стянула сапоги. В землянке натоплено. Тепло. Сняла и гимнастерку. Юбку не стала. Спала всегда в юбке. Мало ли что. Без гимнастерки — выскочишь. Без юбки — никуда. Почувствовала — Нина не спит. Только отодвинулась к стене.
— Есть хочешь? — спросила я напряженно.
— Нет.
— Хлеб есть. Вот сала принесла. Галеты… Шоколаду кусочек..
— Да ты что? Чего недотрогу корчишь! (Сколько раз мне самой такое говорили!) Ну? Здесь фронт! Передовая! — разозлилась я. — Ну-ка, давай встань. Я тебе приказываю! И ешь! Зачем я несла? Кому?
— И не надо было.
— Ну и… — тут уж я не сдержалась.
Легла. Пистолет под сенной подушкой. Сумка над головой. Укрылась бушлатом. Молчали. Тьма, как в яме. Да это и есть яма. Пахнет глиной, дымом, йодом. Едва различается вход-лаз. Завешан половинкой разодранной маскпалатки. Тянет оттуда холодом, ночной свежестью. А так воздух у нас чистый, не накурено, не воняет портяночным духом, спертой вокзальномахорочной вонью. Бьет-садит вдали тяжелая артиллерия. Трещит самолетик — «русфанер». Где-то что-то творится. У нас молчание. А начать могут в любой момент.
Зафырчит дрожащим огнем, опишет дугу ракета. Повиснет другая, третья. И заполощет отовсюду цветным светлячковым огнем, завизжит, подлетая, смерть. Нет. Вроде бы сегодня спокойно. Спят немцы… И мне бы уснуть… да не могу. Разнервничалась с этой…
— Отвернись! Чего ты такое пила? От тебя водкой-табаком, как от пьяного мужика! От кабака несет! — злой шепот.
— Еще чего? Дворянка… Я и пила-то каплю. Не водку — ром… Только пригубила.
— Табачищем — дышать нельзя..
— Да это они меня прокурили!
— Все равно — гадость.
— Из каких это ты сюда попала?
— Да уж не из таких.
— Ладно… Обижай, — по-детски, наверное, сказала я. — У меня ведь ни отца, ни матери… Заступиться некому..
— Что? — помолчав, отозвалась Нина.
— Что слышала..
— Ты правда сирота? Правда нет родителей? — она сбросила шинель, села в темноте.
— Такое не врут…
Тогда она вдруг склонилась ко мне. Почувствовала, как ее тонкие пальцы гладят мои волосы.
— Оба погибли?
— Отец, видимо, на фронте. Мать умерла… У тебя?
— У меня… — Нина вздохнула. — Так же. Только мать от бомбы. Мы из Ленинграда. Питерские..
— Ну, значит… Обе мы сироты.
— Прости меня! Ради бога, прости, — вдруг задышала мне в ухо. — Я ведь не знала… Я — злая… Прости, а?
— Что там… — пробормотала я сквозь слезы.
— Давай встанем! Зажгем свечку. Поедим. А? — шептала она, обнимая меня.
— Давай! — согласилась я, тронутая этой горячностью.
Зажгли свечу. Сели на нарах. Зареванные, взлохмаченные, в заношенных рубашках… Две фронтовые ведьмы. Толстая и тонкая.
Теперь Нина ела. Ела жадно. Временами по-детски шмыгая. Виновато взглядывая на меня. Глаза тоже по-детски блестели. Она даже похорошела в этой сутеми. Была какая-то неузнаваемая. Совсем не противная, замкнутая на семь замков злючка, какую знала я уже второй месяц.
Потом сидели прислонясь.
— Как ты здесь?
— А что? Мне все равно… Только бы не снился этот наш дом. Лестница. Мать была дома. И бомба… Мать не успела. На лестнице… Отец у меня композитор. На оборонных работах умер. Наверно, от голода. Я его не могла найти. До весны пробилась у тетки. Тетка у меня двоюродная. Тепличницей работала. На окраине… Там болота… Весной лягушек ели… Правда. Выкапывали вместе со льдом — и варили… А я до того дошла — зубы выпадывают, вся опухла. Ноги… Лицо. Меня вывезли. А тетка осталась. Не знаю, жива, нет. Не отвечает. А нас на Урал привезли. Хотели еще дальше. В Среднюю Азию.
— Ой? Не в Свердловск?
— А ты свердловчанка? Нет. Свердловск мы проезжали. Большой город. А мы жили в Каменске. Такой городок. Горы. И степь рядом. Заводы там. Огромные. Тоже — голод… Но нас-то, дистрофиков, кормили. А так и звали… Я, правда, быстро поправилась. А жить не знаю как… На завод? Куда мне. Слаба. Я ведь пианисткой собиралась… В музыкальной училась… Тогда решилась. Пойду на курсы. Там раньше курсы РОКК были. А теперь краткосрочные, санинструкторов. И вот меня в госпиталь..
«Надо же! — думала я. — Повторяет мою судьбу..»
— В госпитале долго не пробыла. Подала рапорт… Хочу на фронт. Я очень хотела сюда. Думала: отомщу за маму, за отца… За тетку. За всех… Вот я здесь. А только — чего я тут? Перевязывать? Чувствую — не моя работа. Я и в госпитале так. Потому, может, и не задержали. Плохая я сестра была. Злая… Не о ранбольных думала, а как бы мне. Ну… Вот, говорят, школы снайперов есть. Туда бы мне. Вот обживусь, подам рапорт. Хотя — боюсь. Не отпустят, наверное. И снайпером быть… Ой, не знаю… Ведь убивать, убивать..
