Очевидно, у каждого букиниста есть свои склонности, и он скупает и продает книги в соответствии с ними. Например, тот первый букинист, около которого я остановился, был большим любителем географии и путешествий.
Дряхлые географические карты с видами на полях безлюдных поселений Южной Америки или Африки, где улицы заросли могучими агавами, с ландшафтами знаменитых водопадов и поднебесных гор лежали на прилавке рядом со старыми картами, отпечатанными в Англии. Они были выгравированы очень чисто и тонко, а на одной из пих — тоже па полях — были рисунки прославленных английских кораблей, таких, как «Бигль» и «Белерофонт».
Среди карт я нашел выцветший рукописный план среднего течения реки Конго, составленный безвестным французским лейтенантом — первым европейцем, проникшим в те девственные страны.
На плане были отмечены красными крестиками все места, где у этого лейтенанта случались приступы беспощадной желтой лихорадки.
План не был закончен. Там, где он обрывался на глухом изгибе реки, был нарисован большой крест и написано корявым почерком, что в этом месте лейтенант умер и тело его было «возвращено земле».
Особенно много у моего букиниста было книг об экваториальных колониях Франции: Мадагаскаре, Новой Каледонии, островах Таити и Реюнион, пряных и смертоносных землях Конго, о Французской Гвиане. Среди этих книг было несколько роскошных альбомов. От их меловой бумаги и цветных иллюстраций исходил тропический зной. Как будто был даже слышен усыпляющий запах незнакомых плодов. Удлиненные глаза островитянок казались туманными от лазоревых воздушных потоков, что лились над океаном, беспрерывно меняя свою плотность и направление
То была чистейшая экзотика в ее девственном виде, еще не омраченная колониальной мерзостью. По существу, это был мир детской фантастики. Отважные французские лейтенанты, умиравшие от тропических миазмов в дебрях Африки, не подозревали, что они прокладывают в сердце Черного континента широкий путь для насилия, наживы, сифилиса, водки, опустошения земли и попрания элементарной человечности.
А пока что Нигер волочил свою тяжелую воду в вечерней тишине, и солнце закатывалось в поющих песках Сахары.
Эта тишина пустыни и почти неправдоподобная ясность воздуха похитили у Французской республики много солдат. Почти каждый месяц из блокгаузов и фортов, расположенных на границе пустыни, солдаты и офицеры уходили в Сахару и нередко не возвращались обратно. Они заболевали неизлечимой «пустынной» болезнью. То был психический удар, шок, когда тишина пустыни действует на нервных людей с наркотической силой. Люди уходят в пустыню все дальше и дальше, как зачарованные, и вскоре или сходят с ума, или умирают.
Потом я долго перелистывал книгу о парусных кораблях. В ней было напечатано множество фотографий барок, баркантин, фрегатов, шхун и клиперов. Все корабли были сняты в движении, в тугой снежной белизне надутых парусов и казались мне привидениями из наивного детского мира.
Книги во Франции очень дороги. Поэтому я перелистал книгу о кораблях и положил ее обратно. Я не мог ее купить.
Не мог я купить и альбом пароходов — довольно старый. В него были вклеены желтые, цвета жидкого кофе, фотографии первых трансатлантических великанов: «Титаника», «Левиафана», «Иль-де-Франса».
Недавно я прочел в «Юманите», — я пишу этот очерк в марте 1959 года, — что знаменитый «Иль-де-Франс» был продан на слом а Японию.
Когда он уходил в последний рейс в Нагасаки, весь Гавр пришел в порт проводить морского ветерана. Под прощальные гудки всех пароходов «Иль-де-Франс» вышел б океан. Десятки буксиров и сотни лодок сопровождали его до плавучего маяка. В парижских газетах появились траурные заголовки: «Иль-де-Франс» идет умирать!» Старые моряки плакали. Лет пятьдесят тому назад этот пароход был гордостью Франции и считался чудом кораблестроения.
Я боялся, что досада из-за невозможности купить книги отравит короткое пребывание в Париже. Поэтому я решил не останавливаться больше около букинистов. Но это оказалось свыше моих сил.
Я подолгу рассматривал превосходные репродукции с картин Утрилло, Дерена, Матисса, Марке, рассматривал старые книги с тончайшим и запутанным золотым тиснением на переплетах и пересохшие рукописи.
В рукописях рылись неслыханно вежливые старики академического вида с подстриженными бородками.
Ни у одного из букинистов на набережных Сены я не видел тех кокетливых, как бы подмигивающих мужчинам журналов, которые получили общую кличку «ню». Их в Париже выходит довольно много. Это журналы «женской наготы». Они печатают сотни фотографий полуобнаженных или совсем обнаженных женщин с застывшей на губах призывной улыбкой.
Нет, букинисты с набережной Сены, видимо, не торговали такими журналами. Традиции Анатоля Франса еще сохранились здесь. Почти все букинисты помнили высокого учтивого старика со смеющимися глазами —господина Франса, сына книготорговца Тибо. Да, это был человек, умевший извлекать из старых фолиантов настоящие литературные клады!
