Шантавуан. Я вам охотно повинуюсь.
Кельвейнгштейн. Я объявляю вам, кюре, что мир сегодня заключен. Наш полк из Франции уходит.
Шантавуан. Благословляю мир, пусть будет мир для всех.
Кельвейнгштейн. Победоносный мир!
Шантавуан
Кельвейнгштейн. Я не просил вас открывать, кюре!
Прощайте!
Вдали зазвучал орган.
Люсьен. Кюре…
Шантавуан. Погодите!
Вдали послышались залпы, а потом кавалерийский марш.
Пономарь
Шантавуан. Они уходят! Звоните, Пьер, звоните!
На колокольне внезапно ударил колокол.
О, как она неосторожна! Бегите, Пьер, наверх, звоните!
Пономарь убегает в тайник, а из тайника появляется Рашель.
Люсьен. О сердце, ты меня не обмануло! Рашель! Моя Рашель!
Рашель. О, мой Люсьен, я верила, я знала, что ты придешь за мной, придешь! О, как, Люсьен, я тосковала! Под колоколом вечность пролетела надо мной! О, как тебя я вспоминала! И ты пришел! И ты со мной!
Люсьен. Рашель! Моя Рашель! Отчаянье меня гнало сюда, но верил я, но верил я!.. И все сбылось, и ты со мной! Не отпущу тебя! Рашель моя, навек моя!
Колокол мерно звонит. За сценой слышится нарастающий шум и обрывки Марсельезы: «Вперед, сыны своей родной земли!..»
Рашель. О, смерть! Смерть! Ты меня не догнала!.. Они уходят, я жива!
Люсьен. Они уходят! Ты жива!
Шантавуан. Свободна бедная земля! Моя порабощенная земля, свободна ты!
Рашель. О, верь мне, я его убила за то, что он нанес нам оскорбленье! Я совершила преступленье, но я ему за всех нас мстила!
Шантавуан. Покончил Эйрик путь земной, уходит он на суд иной. И ни его, ни вас, о, дочь моя, мы более не судим! Забудет ваше преступленье мир, и мы его забудем! Забудем ночи той предсмертное томленье и окровавленный ваш нож! Услышат небеса мое моленье, простят убийство вам, меня простят за ложь! Вас любит этот человек. Покиньте прежний путь и будьте счастливы навек!
Ближе послышался шум толпы и обрывки Марсельезы: «Свободна родина моя…» Открывая дверь, Шантавуан выходит наружу.
«Свободна родина моя!..»
Рашель. Свободен ты! Свободна я!
Люсьен. О, повтори эти слова! О, повтори в минуту счастья!
Рашель. О, солнце светлое, гори! Гони с земли моей ненастье! Над нами небо голубое! Люсьен, навеки я с тобою!
Люсьен. Рашель, навеки я с тобой!
Весною, в час заката на Патриарших прудах появилось двое мужчин.
Один из них, тридцатипятилетний приблизительно, был преждевременно лыс, лицо имел бритое, одет был в серенькую летнюю пару, шляпу пирожком нес в руке. Другой лет на десять моложе первого, в синей блузе, в измятых белых брюках, в тапочках, в кепке.
Оба, по-видимому, проделали значительный путь по Москве пешком и теперь изнывали от жары.
У второго, не догадывавшегося снять кепку, пот струями тек по загоревшим небритым щекам, оставляя светлые полосы на коричневой коже.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, секретарь московской ассоциации литераторов (Массолит) и редактор двух художественных журналов, а спутник его — входящий в большую славу поэт-самородок Иван Николаевич Понырев.
Оба, как только попали под липы, первым долгом бросились к весело раскрашенной будочке с надписью «Прохладительные напитки».
Да, следует отметить первую странность этого страшного вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Бронной улице, не было ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил нет больше дышать, когда солнце в пыли, в сухом тумане валится, раскалив Москву, куда-то за Садовое кольцо, когда у собак языки висят почти до земли, под начинавшими зеленеть липами не было никого. Это, право, странно, это как будто нарочно!
— Нарзану дайте, — попросил Берлиоз.
— Нарзану нет, — ответила женщина в будочке.
— А что есть? — спросил Берлиоз.
— Абрикосовая.
— Давайте, давайте, давайте, — нетерпеливо сказал Берлиоз.
