Меркли последние блики заката. Ночь спускалась над морем. Лишь верхушка Дувра была слегка освещена.
Жильят воспользовался гаснущим светом, чтобы заклетневать веревку. Он наложил на ее изгиб у края скалы повязку в несколько слоев парусины, тщательно обмотав каждый слой каболками. Получилось нечто похожее на наколенники, которые подвязывает актриса, готовясь к предсмертным мукам и мольбам в пятом акте трагедии.
Окончив клетневание, Жильят, сидевший на корточках, выпрямился.
Уже несколько минут, обматывая парусиной веревку, он смутно ощущал странное сотрясение воздуха.
Казалось, в вечерней тишине хлопает крыльями огромная летучая мышь.
Жильят поднял глаза.
Над его головой, в бесцветном и бездонном сумеречном небе, кружилось большое черное кольцо.
На картинах старинных мастеров видишь такие кольца над головою святых. Только там они золотятся на темном фоне; здесь же оно чернело на светлом. Странное было зрелище. Будто ночь возложила венец на Большой Дувр.
Кольцо приближалось к Жильяту, потом удалялось; то становилось уже, то шире.
Это были чайки, рыболовы, фрегаты, бакланы, поморники — целая туча встревоженных морских птиц.
Очевидно, Большой Дувр был для них гостиницей, и они прилетели на ночлег. А Жильят занял одну из комнат. Новый постоялец внушал им беспокойство.
Человек в этом месте — вот чего они никогда не видели.
Некоторое время они продолжали растерянно кружиться.
Они словно ждали, что Жильят уйдет.
Жильят, задумавшись, рассеянно следил за ними взглядом.
В конце концов крылатый вихрь принял решенье — кольцо вдруг разомкнулось, стало спиралью, и туча бакланов, устремившись к другому концу рифа, опустилась на утес «Человек».
Там, казалось, они стали совещаться и что-то обсуждать. Жильят, вытянувшись в своем гранитном футляре и подложив под голову камень вместо подушки, еще долго слышал каркающие голоса пернатых ораторов, державших речь поочередно.
Потом они умолкли, и все заснуло: птицы на своей скале, Жильят — на своей.
Жильят спал хорошо. Правда, было холодно, и он не раз просыпался. Разумеется, он лег ногами в глубь норы, а головой к выходу, но даже не потрудился сбросить острые камни, которые устилали его ложе и мешали спокойному сну.
Порой он приоткрывал глаза.
Время от времени до него доносились отдаленные глухие взрывы. То начинавшийся прилив с грохотом пушечного выстрела врывался в пещеры Дуврского рифа.
Во всем, что окружало Жильята, было что-то сверхъестественное, как в видениях; его обступал призрачный мир. К тому же в ночи все становилось каким-то неправдоподобным, он словно попал в царство невозможного. Он думал: «Все это мне снится».
И снова засыпал и вдруг переносился в «Дом за околицей», в «Приют неустрашимых», в Сен-Сансон; ему слышалось пенье Дерюшетты, и грезы становились действительностью. Во сне ему казалось, что он живет и бодрствует, а наяву — что он спит.
И в самом деле, теперь его жизнь была подобна сновидению.
Около полуночи в небе послышался отдаленный гул. Жильят смутно различил его сквозь сон. Вероятно, поднимался ветер.
Потом он проснулся от холода и раскрыл глаза чуть шире, чем прежде. В зените повисли большие облака; луна закатывалась, а вдогонку за ней бежала крупная звезда.
Мозг Жильята был затуманен сном, и дикий ночной пейзаж вставал перед ним в искаженных, преувеличенных пропорциях.
На рассвете он совсем промерз, но спал крепко.
Внезапно вспыхнула заря и прервала этот сон, который мог быть опасен. Его спальня находилась как раз против восходящего солнца.
Жильят зевнул, потянулся и вылез из своей норы.
Спросонок он ничего не понял.
Мало-помалу сознание действительности вернулось к нему, и он воскликнул: «Пора завтракать!»
Погода стояла тихая, небо было ясное и холодное, тучи ушли, ночной ветер чисто вымел горизонт, безмятежно всходило солнце. Наступал второй погожий день. Жильят почувствовал прилив бодрости.
Он сбросил плащ и гетры, закатал их в овчину, вывернув ее шерстью внутрь, завязал сверток бечевкой и засунул его поглубже в свое убежище на случай дождя.
Затем он оправил постель, то есть сбросил с нее камни.
Приведя в порядок свое ложе, он соскользнул по веревке на палубу Дюранды и быстрым шагом подошел к нише, куда накануне поставил корзину с провизией.
Корзины там не было. Она стояла слишком близко к краю, и ночной ветер унес ее и сбросил в море.
Это было предупреждение, стихии готовились к отпору.
Ветер поистине должен был обладать какой-то злобной настойчивостью, если отыскал корзину в этом месте.
Начало враждебных действий было, положено. Жильят это понял.
Когда живешь в тесном соседстве с угрюмым морем, трудно отрешиться от убеждения, что ветер и скалы — одушевленные существа.
У Жильята не осталось ничего, кроме сухарей, ржаной муки и надежды на ракушки, которыми питался тот, кто, потерпев кораблекрушение, умер с голоду на утесе «Человек».
О рыбной ловле нечего было и думать: рыба не терпит толчков, она избегает бурунов; бесполезно ставить верши и закидывать самые крепкие сети, они только рвутся об острия рифа.
