Дюранда, войдя в гавань, пришвартовывалась под окнами месса Летьери к огромному железному кольцу, вделанному в фундамент «Приюта неустрашимых». И ночью Летьери сладко засыпал в подвесной койке, зная, что за одной стеной спит Дерюшетта, а за другой стоит на причале Дюранда.
Место стоянки Дюранды было рядом с портовым колоколом. Краешек набережной подходил к самому крыльцу «Приюта неустрашимых».
Набережная, «Приют неустрашимых», сад, переулки, окаймленные живой изгородью, почти все соседние здания теперь не существуют. Разработка гернсейского гранита повела к продаже всех этих земельных участков. Ныне на их месте тянутся склады камня.
Дерюшетта становилась барышней, но все не выходила замуж.
Летьери, вырастив ее белоручкой, сделал из нее привередницу. Такое воспитание обращается против воспитателя.
Впрочем, сам Летьери был еще разборчивее. Он мечтал о таком муже для Дерюшетты, который стал бы отчасти и мужем Дюранды. Ему хотелось заодно пристроить обеих дочек. Ему хотелось, чтобы заступник одной был бы лоцманом другой. Что такое муж? Капитан в плавании. Почему же не подыскать одного кормчего и для девушки и для парохода? Семья тоже подчинена закону прилива и отлива. Тот, кто умеет управлять лодкой, сумеет управлять и женой. Обе подвластны луне и ветру. Сьер Клюбен был всего на пятнадцать лет моложе месса Летьери и мог лишь временно водить Дюранду, — ей нужен был молодой кормчий, постоянный командир, настоящий преемник ее основателя, изобретателя, творца. Постоянный кормчий Дюранды и стал бы зятем месса Летьери. Почему бы не соединить двух зятьев в одном лице? Летьери лелеял эту мечту. Он тоже видел во сне жениха. Сильный, смуглый, закаленный марсовой, моряк-атлет — вот его идеал. Но не совсем таким был идеал Дерюшетты. Ее грезы были нежнее.
Словом, дядюшка и племянница точно сговорились не торопиться. Когда все узнали, что Дерюшетта богатая наследница, от предложений не стало отбоя. Усердное сватовство не всегда бескорыстно. Месс Летьери это чувствовал. Он брюзжал: «Невеста золотая, а женихи-то медные», — и выпроваживал искателей руки Дерюшетты. Он выжидал. Она тоже.
Странное дело, он не очень благоволил к аристократии. В этом отношении месс Летьери не был англичанином. Трудно поверить, но месс Летьери дошел до того, что ответил решительным отказом Гандюэлю с Джерсея и Бюнье-Николену с острова Серк. Кое-кто имеет смелость утверждать, — хотя мы в этом и сомневаемся, — будто он не принял брачного предложения, сделанного аристократической, семьей с острова Ориньи, и будто отклонил сватовство одного из членов рода Эду, хотя род этот, несомненно, ведет начало от самого Эдуарда Исповедника.
У месса Летьери был один недостаток, и большой. Он ненавидел не кого-либо, а нечто, именно — духовенство. Однажды он прочел, — а почитать он любил, — у Вольтера: «Попы — это коты». Отложив книгу, он пробурчал: «В таком случае, я — пес».
Надо вспомнить, что все священники лютеранской, кальвинистской и католической церкви яростно ополчились на созданную им для края «Чертову посудину» и исподтишка строили козни. Совершить целый переворот в судоходстве, попытаться примирить Нормандский архипелаг с прогрессом, сделать гернсейский островок колыбелью нового изобретения, — что скрывать? — ведь это богомерзкий поступок. За это священники чуть было не предали месса Летьери проклятию. Не надо забывать, что мы говорим о былом духовенстве, не сколько отличном от духовенства современного, которое почти во всех местных церквах выказывает либеральное отношение к прогрессу. Оно измышляло всякие козни, чтобы стать мессу Летьери поперек дороги; все, чем только можно было повредить ему, пускалось в ход во время проповедей и поучений. Он внушал отвращение священнослужителям и сам испытывал к ним отвращение. Их ненависть являлась обстоятельством, оправдывавшим его собственную ненависть.
Но, говоря по правде, неприязнь к священникам была у него в крови. Его ненависть не зависела от их ненависти к нему. Месс Летьери был, как он выразился, «псом на страх этим котам». Он шел против них не только по убеждению, но и безотчетно, это было сильнее его. Он чувствовал, что они готовы выпустить когти, и скалил клыки. Правда, иногда он это делал зря и не всегда кстати. Грозить всем без разбора тнеправильно. Огульная ненависть несправедлива. Он был бы беспощаден и к савойскому викарию[112]. Для месса Летьери, пожалуй, не существовало ни одного хорошего священника. Как всякому философу, ему недоставало благоразумия. Нередко люди терпимые проявляют нетерпимость, а сдержанные впадают в ярость. Но месс Летьери был так незлобив, что не мог ненавидеть по-настоящему. Он скорее отбивался, чем нападал. Он держал служителей церкви на расстоянии. Они причиняли ему зло, он же ограничивался тем, что не желал им добра. Их неприязнь походила на вражду, его — на неприятие, в этом и было отличие.
