Бонапарт находится в настоящий момент в более критическом положении, чем когда-либо раньше, хотя с первого взгляда кажется, что его шансы на успех никогда еще не были более благоприятными. Ему удалось прокрасться в круг европейских королевских фамилий. Он столько же выиграл в смысле престижа, сколько потерял Николай. Впервые в своей жизни он сделался «респектабельным». Та самая держава, которая вместе с Россией свергла его дядю с исполинского трона, — Англия — принуждена пойти на явный союз с ним против России. Обстоятельства сделали его чуть ли не арбитром Европы. Перспектива европейской войны, которая повлекла бы за собой восстания в Италии, Венгрии и Польше, — в странах, где народы, озабоченные почти исключительно восстановлением своей национальной независимости, не очень щепетильно относятся к тому, из какого источника они получают помощь, — все эти возможности, по-видимому, позволят герою 2 декабря дирижировать танцем народов, если он потерпит неудачу в роли миротворца среди королей. Огромные ошибки, совершенные его предшественниками, придали его политике даже видимость проявления национальной силы, ибо он вызывает, по крайней мере, опасения у держав, тогда как его предшественники — начиная временным правительством и кончая бургграфами Законодательного собрания[415] — были способны лишь дрожать перед всем и всеми.
Но теперь давайте посмотрим на оборотную сторону медали. Слияние двух ветвей династии Бурбонов, чего бы по существу оно ни стоило, совершилось под покровительством лондонского и венского дворов и по указке императора Николая. Оно должно поэтому рассматриваться как первый акт Священного союза, направленный против Бонапарта. С другой стороны, оно на время примирило различные партии французской буржуазии, чьи распри как раз и помешали в 1848–1851 тт. этим партиям оказать противодействие узурпации, совершенной героем Страсбурга и Булони[416]. Сами синие республиканцы, собравшись в доме г-на Карно, почти единогласно решили, что они окажут поддержку легитимистам при любой их попытке свергнуть Бонапарта. Эти господа, по-видимому, твердо решили снова проделать традиционный цикл от реставрации через буржуазную монархию к республике. Для них республика никогда не означала ничего, кроме: ote-toi de la, que je m'y mette
