— А я однажды видел, в Вашингтоне. Они поносят противника, чтобы его расстроить. Обзывают сосунком, ловкачом и президентом Вильсоном, — словом, всем, что только в голову придет, — как раз, когда он собирается ударить по мячу. Такой уж у них обычай. Лишь бы выиграть, любой ценой.
— А ты сам разве не думаешь, что главное — выиграть, любой ценой?
— Кто же в этом признается?
— Но ведь все мы ничем не гнушаемся, если нет выхода?
— Да, так бывает даже в политике.
— А ты бы пытался выиграть любой ценой?
— Наверно.
— Нет, ты бы не стал. А вот я — да.
— Ты очень любезна, детка, но откуда вдруг такое самоуничижение?
— Я сейчас кровожадна, как комар: жажду крови недругов Хьюберта. Вчера я читала его дневник.
— Женщина еще не утратила веры в свое божественное всемогущество, задумчиво произнес Адриан.
— Думаешь, нам это угрожает?
— Нет, как бы вы ни старались, вам никогда не удастся уничтожить веру мужчин в то, что они вами командуют.
— Как лучше всего уничтожить такого человека, как Халлорсен?
— Либо дубинкой, либо выставив его на посмешище.
— Наверно, то, что он придумал насчет боливийской цивилизации, чепуха?
— Полная чепуха. Там нашли странных каменных истуканов, происхождение которых еще не известно, однако его теория, по-моему, не выдерживает никакой критики. Но позволь, дорогая, ведь Хьюберт тоже принимал во всем этом участие.
— Наука Хьюберта не касалась, он там ведал транспортом. — Динни пустила в ход испытанное оружие: она улыбнулась. — А что если поднять на смех Халлорсена за его выдумку. У тебя это так чудно получится, дядя!
— Ах ты, лиса!
— А разве не долг серьезного ученого — высмеивать всякие бредни?
— Будь Халлорсен англичанином — возможно; но он американец, и с этим надо считаться.
— Почему? Ведь наука не знает границ.
— В теории. На практике многое приходится спускать: американцы так обидчивы. Помнишь, как они недавно взъелись на Дарвина? Если бы мы их тогда высмеяли — дошло бы, чего доброго, и до войны.
— Но ведь большинство американцев сами над этим смеялись.
— Да, но другим они этого не позволяют. Хочешь суфле «София»?
Некоторое время они молча ели, с удовольствием поглядывая друг на друга. Динни думала: «Как я люблю его морщинки, да и бородка у него просто прелесть». Адриан думал: «Хорошо, что нос у нее чуть-чуть вздернутый. Прелестные у меня все-таки племянницы и племянники». Наконец Динни сказала:
— Значит, дядя, ты постараешься придумать, как нам проучить этого человека за все его подлости по. отношению к Хьюберту?
— Где он сейчас?
— Хьюберт говорит — в Штатах.
— А тебе не кажется, что кумовство — это порок?
— И несправедливость тоже, а своя кровь — не вода.
— Это вино, — с гримасой сказал Адриан, — куда жиже воды. Зачем тебе нужен Хилери?
— Хочу выпросить у него рекомендательное письмо к лорду Саксендену.
— Зачем?
— Отец говорит, он важная птица.
— Значит, решила пустить в ход протекцию?
Динни кивнула.
— У порядочных и совестливых людей это не получается.
Ее брови дрогнули, она широко улыбнулась, показав очень белые и очень ровные зубы.
— А я себя ни к тем, ни к другим и не причисляю.
— Посмотрим. А пока, возьми болгарскую папиросу, — действительно первоклассная пропаганда.
Динни взяла папиросу и, глубоко затянувшись, спросила:
— Ты видел дядю Франтика?
— Да. Очень достойно ушел из мира. Я бы сказал — парадно. Зря он связался с церковью; дядя Франтик был прирожденный дипломат.
— Я видела его только два раза. Но неужели и он не смог бы добиться того, чего хотел, при помощи протекции, не потеряв при этом достоинства?
— Ну, он-то действовал иначе — умелым подходом и личным обаянием.
— Учтивостью?
— Да, он был учтив, как вельможа, таких сейчас уже не встретишь.
— Ну, дядя, мне пора; пожелай мне поменьше совестливости и побольше нахальства.
— А я вернусь к челюсти из Новой Гвинеи, которой надеюсь повергнуть в прах моих ученых собратьев, — сказал Адриан. — Если я смогу помочь Хьюберту, не вступая в сделку с совестью, я ему помогу. Во всяком случае, я об этом подумаю. Передай ему привет. До свидания, дорогая!
