Вполне понятно, что Хьюберт возмутился. Если бы Халлорсен извинился от чистого сердца, брат бы успокоился; но раз американец просто хотел угодить ей, Динни, Хьюберту было еще обиднее; и он из себя выходил при одной мысли, что сестра нравится профессору. И все же письмо опубликовано, — оно прямо и недвусмысленно признает беспочвенность обвинений и меняет все дело. Динни сразу же стала соображать, как ей лучше использовать это письмо. Послать его лорду Саксендену? Раз уж она вмешалась в эту историю, отступать не стоит, и Динни села писать.
«Усадьба Кондафорд,
21 сентября.
Дорогой лорд Саксенден,
Я беру на себя смелость послать вам вырезку из сегодняшнего «Таймса», так как думаю, что она в какой-то мере извиняет мою дерзость в тот вечер. Мне, право, не следовало надоедать вам отрывками из дневника брата в конце такого утомительного дня. Это было непростительно, и я ничуть не удивляюсь, что вы постарались от меня спастись. Но прилагаемая вырезка покажет вам, как несправедливо пострадал мой брат, и, я надеюсь, вы меня теперь простите.
Искренне ваша
Элизабет Черрел».
Вложив вырезку в письмо, Динни отыскала в справочнике лондонский адрес лорда Саксендена, надписала конверт и пометила: «Лично».
Потом она пошла искать Хьюберта, но ей сказали, что он взял машину и уехал в Лондон…
Хьюберт гнал вовсю. Разговор с Динни разозлил его. Он проехал пятьдесят с лишком миль меньше чем за два часа и остановился у гостиницы Пьемонт ровно в час. Они расстались с Халлорсеном полгода назад и с тех пор не встречались. Хьюберт послал профессору визитную карточку и стал дожидаться в холле, сам еще толком не зная, что ему скажет. Когда вслед за посыльным показалась высокая фигура американца, на Хьюберта точно столбняк напал.
— Здравствуйте, капитан Черрел! — сказал Халлорсен и протянул руку.
Пуще всего на свете Хьюберт боялся всяческих сцен: он взял протянутую руку, но не пожал ее.
— Я узнал ваш адрес из «Таймса». Где бы мы могли поговорить?
Халлорсен провел его в нишу.
— Принесите коктейли, — сказал он официанту.
— Спасибо, мне не надо. Разрешите закурить?
— Надеюсь, это трубка мира, капитан?
— Не знаю. Извинение, которое идет не от чистого сердца, ничего не стоит.
— А кто говорит, что оно идет не от чистого сердца?
— Моя сестра.
— Ваша сестра, капитан Черрел, на редкость очаровательная девушка; я бы не хотел ей противоречить.
— Можно мне говорить откровенно?
— Прошу вас.
— Тогда вот что: мне приятнее было бы обойтись без ваших извинений, чем знать, что этим я обязан вашей симпатии к одному из членов моей семьи.
— Что ж, — помолчав, сказал Халлорсен, — не могу же я написать в «Таймсе», что извинился по ошибке. Пожалуй, они этого не стерпят. Когда я работал над книгой, во мне все кипело. Я признался в этом вашей сестре, а сейчас повторяю вам. Надо было проявить снисходительность, и я жалею, что этого не сделал.
— Мне не нужна снисходительность. Я хочу справедливости. Я вас подвел или нет?
— В общем, конечно, вы распустили эту шайку, и моя песенка была спета.
— Признаю. Но чья тут вина — моя или ваша? Ведь передо мной была поставлена невыполнимая задача.
С минуту оба молча стояли, в упор глядя друг на друга. Халлорсен заговорил первый.
— Дайте руку, — сказал он, — вина была моя.
Хьюберт порывисто протянул было руку, но на полпути передумал.
— Секунду. Вы это говорите ради моей сестры?
— Нет, от всей души.
Они обменялись рукопожатием.
— Вот и хорошо, — сказал Халлорсен. — Мы с вами не ладили, Черрел; но с тех пор, как я пожил здесь в одном из ваших старых имений, я, кажется, понял почему. Я требовал от вас того, чего англичане вашего круга, как видно, дать не могут, — откровенности. Понять вас нелегко, я этого не сумел, мы говорили на разных языках. А это верный путь к тому, чтобы поссориться.
— Не знаю почему, но мы действительно все время ссорились.
— Жаль, что нельзя начать все сначала.
Хьюберт поежился.
— Ну, мне-то ничуть не жаль.
— А теперь, капитан, пообедаем вместе и скажите, чем я могу быть вам полезен? Я сделаю все, что хотите, лишь бы исправить свою ошибку.
С минуту Хьюберт молчал; лицо его оставалось невозмутимым, но руки слегка дрожали.
— Ладно, — сказал он. — Все это пустяки.
И они направились в ресторан.
Если и есть на свете правило без исключения, — что само по себе весьма сомнительно, — то оно гласит: в государственных учреждениях все происходит совсем иначе, чем предполагает частное лицо.
