– Ты угадала, ма! – засмеялась Катя. – У него похожие. За это я его и выбрала. Выйду замуж, и Адька будет свободен.
– Хороший план, только очень печальный.
– Ничего не печальный. Я Тадьку приведу: сама увидишь, он молоток. Симпатичный, веселый, на гитаре играет, поет.
– Это важно. Тогда споемся.
– Споетесь, не сомневаюсь. Только он не собирается жить у нас.
– А где? – удивилась Александра.
– Он хочет, чтобы я переехала к нему.
– Куда?
– В общагу.
– Отсюда – в общагу?
– Так он считает. Он говорит – надо жить самостоятельно.
– Похвально, – едва проронила Александра, – а мы с Маркизом?
Вслед за Катиной свадьбой новые свадьбы посыпались одна за другой, как спелые яблоки с яблони, которую тряхнули как следует.
Первой подхватила эстафету Глафира. Она вышла замуж… за Артема. Ей было семнадцать лет, и их брак зарегистрировали в «порядке исключения». В свои малые лета Глаша училась уже на втором курсе финансово-экономического института, который оканчивал Артем. Когда и как они сблизились, для всех было тайной, а их объявление о свадьбе полной неожиданностью.
Еще через месяц младший Адам женился на девушке из соседнего подъезда по имени Катя.
Только Александра Вторая, самая красивая, самая энергичная, самая веселая и смелая, Александра осталась дожидаться принца на белом коне. А пока она все перебирала: сначала отвергла Артема, а потом еще косой десяток претендентов.
Жизнь летела стремительно. Как говорила по этому философскому поводу Надя-неотложка: «Утром проснешься – понедельник, а спать ложиться – суббота».
Когда она умирала, Надя попросила, чтобы немедленно приехала Александра.
– И без никого, – добавила она слабым голосом взявшему телефонную трубку мужу Карену. Больница была для высшего начальства, телефон стоял в одноместной палате Нади. Все здесь было чистенько, отутюжено, отполировано, как говорили про эту больницу в народе: «полы паркетные, врачи анкетные».
Александра примчалась на своем автомобиле очень скоро.
Надежда показала мужу глазами, что ему нужно выйти. Поздоровавшись с Александрой, еще крепкий, чуть-чуть пополневший и совершенно седой Карен вышел из палаты.
На дворе стоял март 1976 года. Днем солнце светило очень ярко, хотя еще и не грело как следует. Палата была залита мягким солнечным светом, лучи его падали не прямо в высокое окно, а переламываясь об угол здания, как бы параллельно окну. В начале апреля Наде должно было исполниться 57 лет – возраст для женщины самый рабочий, а она умирала. Ей был знаком весь медицинский мир страны, лучшие из лучших, а она умирала. Ее диагноз не предполагал выздоровления. Сил уже не было никаких, но когда пришла Александра, больная вдруг разрумянилась, морщины на ее лице разгладились, в когда-то таких карих, плутовских, а теперь совсем посветлевших глазах мелькнул проблеск надежды, и каждой клеточкой своего тела она ощутила неожиданный прилив сил – так бывает, и называется это на языке медиков «ремиссия» – последняя мобилизация организма.
– Присядь поближе, – попросила подругу Надя.
Александра взяла стул и села напротив ее изголовья.
– Саша, ты знаешь – я перед многими сволочь.
– Надя, побойся Бога!
– Я и боюсь. Перед многими. Особенно перед тобой.
– Что ты мелешь, мало ли какие бывают глупости…
– Нет, нет, – прервала ее Надя. – Ты закроешь мои глаза – это моя воля. Ты многим закрыла… Саша, в пятьдесят восьмом, в Париже я встретила Толю Макитру. Помнишь – такой белобрысый?
– Моль на аркане? – невольно улыбнулась Александра.
– Во-во. Только не он моль, а я. Он меня прижал на симпозиуме, под лестницей, и спрашивал про тебя, про маму Аню. Это была моя первая капстрана, я испугалась за свою шкуру. Сказала – ты погибла на войне, Анна Карповна умерла. Главное не это. Главное, он сказал… у тебя могла быть старшая сестра?
– Могла.
– Мария?
– Мария.
– Вот, он начал про твою сестру Марию, и тут я сбежала. Вечером поставила делегацию на уши; взяла их на пушку, что возможны провокации… на другой день мы на симпозиум не пошли, а потом улетели… Артемке не рассказывай…
Силы Нади закончились, и она больше ничего не сказала. Скоро она умерла. Александра закрыла ей глаза, как закрывала многим.
При всех обстоятельствах жизни Александра всегда ощущала себя полноценным человеком, – у нее была любимая работа. С недоумением и страхом взирала она на людей, которые каждое утро к девяти часам отправлялись в ненавистное им присутствие и нудились там до шести вечера, когда можно было, наконец, дать деру. А таких людей, оказывается, насчитывались миллионы и миллионы.
