— Ребенку твоего возраста полагается десять часов сна, ты должен это понять, Том. По этой причине тебе положено находиться в кровати десять часов в день, как я уже сказал. Я тебе пытаюсь объяснить, что мы с Гвен хотим, для твоего же блага, чтобы ты проводил в постели и по возможности спал десять часов, не меньше, начиная с девяти вечера. Ты понял, Том?
— Да.
— Пожалуйста, пообещай, что ты будешь поступать так, как тебе сказано. Обещаешь, Том?
Не может же маленький мальчик спорить с такими разумными доводами.
— Наверно. Ну, да.
— Отлично, — вставила свое слово тетя Гвен.
— Хорошо, я знал, что тебя можно убедить доводами разума, — кивнул дядя Алан.
— Но я все равно не могу заснуть!
— Все дети спят, — недовольно возразил дядя Алан.
— Это просто твое воображение, Том, — куда ласковей добавила тетя Гвен.
Том мог бы начать спорить, но неразумность такого поведения была очевидна.
Они вышли из комнаты.
Он лежал в темноте и сочинял письмо маме: «Забери меня отсюда. Немедленно».
Нет, на такое малодушие он не способен, мама будет страшно волноваться. Лучше обо всем написать Питеру, хотя Питер из-за кори ответить не сможет. Он напишет Питеру, как ужасно ему тут живется, скука смертная, даже по ночам: делать нечего, пойти некуда, поговорить не с кем, поиграть не с кем. «Хуже дыры не придумаешь, — продолжал он мысленно писать письмо. — Что угодно отдам, только бы убраться отсюда поскорее, куда угодно, лишь бы здесь не оставаться». Казалось, мечты о свободе уже заполнили все вокруг и сейчас выльются наружу, смоют стены и впрямь выпустят его на волю.
Они ушли и теперь, наверно, ложатся спать. Дядя Алан принимает ванну. Том лежит, прислушиваясь, и умирает от ненависти. Он всегда слышит, если кто-то идет в ванную комнату, отделенную от его спальни лишь тонкой перегородкой, но сегодня ему кажется, что он прямо там, принимает ванну вместе с дядюшкой. Ему слышно, как они ворочаются и разговаривают, но, наконец, полоска под дверью спальни исчезает, значит, во всей квартире потушили свет на ночь.
Полное молчание, только старинные часы бьют двенадцать раз. К полуночи дядя с тетей обычно в постели и спят. Только Том лежит с широко открытыми глазами, угрюмый, сдавленный тисками бессонницы.
Ну вот уже час ночи! Часы бьют один раз, а потом, словно в доказательство независимости своих взглядов, продолжают — Два! Тома неправильные удары часов совершенно не радуют — Три! Четыре! «Сейчас час ночи, — сердито шепчет мальчик, высунув нос из-под одеяла. — Отчего бы этим часам не пробить час ночи, как положено?» Нет же — Пять! Шесть! Даже в полном раздражении Том не перестает считать — это уже вошло в привычку. Семь! Восемь! Получается, что ночной порой с ним разговаривают только часы. Девять! Десять! «Ну и ну, все еще бьют», — Том невольно приходит в восторг и неожиданно зевает. Но на этом дело не кончается. Одиннадцать! Двенадцать. «Охота была отбивать полночь два раза сряду», — сонно язвит Том. Тринадцать! Тут часы умолкают.
Тринадцать? Быть такого не может — часы и впрямь пробили тринадцать? Даже старые, выжившие из ума часы так себя не ведут. Наверно, почудилось. Вдруг он все-таки заснул, а может, и сейчас спит. Нет-нет, наяву или в полусне, он считал — тринадцать, без сомнения, тринадцать.
Тому становится весьма неуютно, это происшествие не проходит для него даром — аж до костей пробрало. Теперь тишина полна какого-то непонятного ожидания, да и дом, кажется, затаил дыхание. Темнота словно давит на мальчика, настойчиво задает вопрос: «Как это так, Том, часы вдруг пробили тринадцать раз? И что ты по этому поводу собираешься предпринять?»
— Ничего, — громко произнес Том и тут же сам себя одернул: «Глупости какие!»
Что он может предпринять? Ему велено оставаться в постели, спит он или не спит, десять часов сряду, не меньше, с девяти вечера до семи утра. Он сам пообещал дяде, когда тот убеждал его доводами разума.
Дядя Алан уверен, что у Тома с разумом все в порядке, но у самого Тома уже закрались кое-какие сомнения… Дяде Алану по этому вопросу не нужно особого обсуждения, он твердо знает — в сутках двадцать четыре часа, два раза по двенадцать. Но если предположить, например, что их два раза по тринадцать? Тогда с девяти вечера до семи утра — если считать тринадцать часов за полдня — пройдет не десять часов, а больше, одиннадцать. Он будет лежать в постели десять часов, и еще час останется — час свободы.
Стоп! Стоп! Глупость какая, в сутках не может быть дважды тринадцать часов, это каждому известно. Тогда почему напольные часы пробили тринадцать, как будто так и надо? Этого так просто из головы не выкинешь. Конечно, все знают, что старинные часы отбивают время невпопад — бьют час, когда на самом деле пять, и всякое такое. «Общеизвестно, — вступил в спор второй Том — тот, что всегда мешал сонному Тому заснуть, — общеизвестно, что часы отбивают неверное время, но всегда обычное — настоящее, существующее на самом деле время. А теперь они пробили тринадцать, что убеждает нас в существовании — хотя бы разочек — тринадцатого часа».
