Но если брать евангельскую веру в чистоте, не какой она стала, а какой ее принес Христос? Нет, и она слишком уводит от земли, противоположна духу общественности, ей всё равно, как идут дела на земле, хоть бы и никак. Христианин любит врагов, как же он убьет узурпатора? Не хватит духа; для этого надо пролить кровь, а у христианина мягкое сердце. Наконец, ему всё равно, хоть бы быть и рабом, лишь бы попасть в рай.
Христианская республика – каждое из этих двух слов исключает другое: христианство проповедует лишь рабство и зависимость; дух его слишком выгоден для тирании, для того чтобы последняя не пользовалась постоянно этим. Истинные христиане созданы для того чтобы быть рабами; они знают об этом, и это мало их смущает. Краткая земная жизнь имеет слишком мало ценности в их глазах[455].
В конце концов, пусть каждый верит как хочет. Но чувство общественности, без которого нельзя быть хорошим гражданином, – разве оно не может сравняться по власти над человеком с любой религией? Пусть это чувство, оформленное в гражданском символе веры, станет проверкой. Гражданин, кто хочет им быть, пусть обозначит свое вступление в политическое тело присоединением к гражданской религии. И с этого момента отход от нее пусть считается предательством на войне.
Если же кто-нибудь, признав публично эти догматы, ведет себя как неверующий в них, то он должен быть наказан смертью: он совершил величайшее преступление: он солгал перед законами[456].
Главную задачу жизни на земле – спасение – государство возьмет на себя. После этого говорить еще, вспоминать о спасении в
Речь во славу императора Константина[458] была прочитана Евсевием в тридцатую годовщину правления юбиляра, т. е. в 336 г. за год до смерти последнего и, судя по обращениям в тексте, перед его лицом. После вводного Пролога начинается хвала, но не Константину.
Сегодня празднуем великого царя; возрадуемся же, царские ученики, празднику, вдохновляемые учением Святого писания, ибо предстоит нашему торжеству Сам великий Царь. Великим я именую Того, Кто поистине велик; о Ком я возвещаю (и слышащий меня властитель не разгневается, но скорее одобрит это отнесение хвалы к Господу), что Он запределен всему, Верховный, Величайший, Могущественнейший; Чей трон свод небесный, Кому земля подножие для стоп. Его бытие никто не в силах по достоинству объять; и неизреченный блеск осиявающей Его славы не допускает взор глаз человеческих до Его божественного величия[459].
Император едва упомянут. На него взглянули походя. Обращаются не к нему. Слушателей приглашают видеть выше церемониальной сцены невидимое. Евсевий взывает к великому присутствию Всевышнего.
